Винг
Шрифт:
— Ты предан делу церкви, сын мой, и правильно поступил, не умолчав о известном тебе. "Согрешающего обличи пред всеми, чтобы и прочие страх имели…"[39], храни тебя святой Павел Кэлумнийский! — прелат благосклонно покивал, и снова повернулся к Эдварду.
— Ну, сэр недостойный рыцарь? — епископ ехидно усмехнулся. — Что это рассказывает твой соратник по святому делу, который, по твоим же словам, не должен бы иметь неприязни к тебе? Выкладывай, как на духу, где здесь правда?!
У Эдварда пересохло во рту. Он понимал: если расскажет все о себе, ему несдобровать. Разве сможет этот лицемерный, только что елейно
Он молчал, не зная на что решиться, понимал, что отсутствием немедленного ответа усугубляет подозрения, но не находил выхода.
Его выручил отец Бартоломью:
— Да будет дозволено мне, святой отец, кое-что разъяснить. Этот рыцарь — мой духовный сын с самого рождения. Он рос под моим надзором, я нес ответственность за его благочестие, — священник говорил сдержанно, но с такой силой убеждения, что зал затих, боясь пропустить хоть слово. — Эдвард всегда был хорошим мальчиком, добрым и религиозным. Он просто не способен на гнусности, что здесь ему приписывают. В день возвращения, омраченный, к несчастью, кончиной его доброй богобоязненной матушки, сэр Эдвард исповедался, рассказал все о жизни вне Англии, поведал мне и Богу сомнения. Нет его вины в том, что с ним произошло, он по-прежнему предан Господу, старается не омрачать грехами свою земную жизнь.
— Да, сэр Эдвард, будучи ранен в бою за Гроб Господень, лечился у схизматика-знахаря, но и Иисус, Вседержитель наш, не погнушался принять воду от самарянки, когда Его мучила жажда. Да, выздоровев, рыцарь стал много сильнее, но к вящей славе Божией, чтобы вернее разить язычников! Против собратьев-христиан не обнажал он меча, исключая защиту жизни своей, а поступать так сам Бог велел. Да, воистину, святой отче, он могуч, как библейский Самсон, но мощь его от Творца, и нет в ней ничего от лукавого. Тверд он в вере, чтит мать нашу святую церковь, молится об избавлении от искушений врага рода человеческого, просит Всевышнего вразумлять его в жизни, и со спокойной совестью отпустил я ему невольные прегрешения. Не верю, что столь чистый сердцем рыцарь способен свершить сие гнусное дело, отравить собственного отца!
— Отрадно, — отозвался епископ на пламенную речь капеллана, — что ты, отче, так уверен в духовном сыне. Но не тебя, умудренного жизнью, учить, что дьявол предстает пред нами в тысяче разных личин, и нет ли средь них и таких, что на первый взгляд не отличить от ангельских? И не таких соблазнял враг рода человеческого. Повремени обелять сего нечестивого, ибо не все еще выгребные ямы отверзли здесь ныне, и не переменишь ли ты мнение о нем до вечера. "Господь осветит скрытое во мраке…" — рек апостол Павел.
Мрачный тон прелата ясно понять Эдварду и его преданному защитнику, что худшее, несомненно, впереди.
Епископ снова обратился к юноше:
— Так что ты сыпал отцу в вино, бессовестный сэр?
— Мускатный орех, милорд епископ, тертый мускатный орех! Батюшка пожаловался на смолистый привкус пряного пигмента, что пил в тот вечер; понимаю теперь, что вкус вина пострадал от подлитого опия; и я предложил добавить в него пряность,
— Что ж, мы не преминули это сделать! Да, мы отыскали пряности, о которых ты рассказал, — вступил в разговор шериф. — Но среди пакетов с имбирем и корицей нашелся и этот, — он поднял руку со свертком, — с серым порошком, не имеющим никакого запаха, и собака, сожравшая мясо с его щепотью, сдохла через час в судорогах и кровавой рвоте! Описание смерти несчастного животного ничего тебе не напомнило? Да, коварный сэр, кажется, ты попался! Не желаешь ли сознаться в содеянном?
— Нет! — Эдвард прижал руки к груди. — Видит Бог, я не виновен! Мне подбросили яд, и это на совести того, кто состряпал все гнусное дело, на совести настоящего отравителя!
— Мы не верим тебе, сэр-отцеубийца! Ты сотворил сию "чашу бесовскую"[40]! — ударил посохом в пол прелат. — И при менее значительных уликах преступники шли прямиком на виселицу или костер!
— Представляю, сколько среди них было невинных душ! — невесело рассмеялся Эдвард.
— Не кощунствуй, колдун! Подумай о том, что скоро тебе гореть в адском пламени, отрекись от своего гнусного рогатого хозяина и отдайся на милосердие Божье! — разгневался епископ.
— Не в чем мне сознаваться, ваше преосвященство, я не виновен! Пред Богом клянусь, совесть моя чиста!
— Да как же в это поверить? Такая уличающая находка! Не виновен?! Скажешь тоже! — злорадно усмехнулся тот. — Впрочем, дам тебе шанс. Если здесь, сейчас, в этом зале, двое скажут, что верят в твою невиновность, что ж, тогда пусть тебя судит сам Бог!
— Ну! — епископ встал с кресла. — Найдется ли хоть один доброжелатель у проклятого отравителя?
Взгляд Эдварда затравленно заметался по залу. Что стоит ему раскидать стражу и скрыться? И подтвердить этим свою вину? И окончательно стать изгоем? А если придется убить кого-либо?! Нет, он погиб, все равно, сбежит или останется…
Он уронил голову на руки, решив не сопротивляться, и будь, что будет!
Рядом зазвучал надтреснутый голос отца Бартоломью:
— Святой отец, нет слов, улики против сэра Эдварда тяжки, но я рискну, рискну своей бессмертной душой, поверю в него, как верил всегда. Он не ответит мне злом на добро, не отправит ее в ад! Мальчик мой, посмотри мне в глаза! Ты виновен?!
Сакс преклонил колено перед хрупким стариком. Пусть он погибнет, но хоть один человек сохранит о нем добрую память! Нет, не один! А Алан, Ноэми, Тигран? Эх, если бы друзья были с ним сейчас!
Он прижался губами к руке отца Бартоломью:
— Нет, отец, я невиновен!
— Я верю тебе, сын мой! — старик поверх головы сакса посмотрел через зал, голос его окреп. — Бренда, дочка, ведь вы росли вместе, я учил добру вас обоих… Как можешь ты думать о нашем Эде плохо? Сколько раз в детстве он брал твои шалости и розги на себя? Он любил тебя, а ты прогнала его прочь! Неужто теперь хочешь погубить совсем?
Бренда, как во сне, сделала вперед шаг, второй. Дэн попытался удержать ее, но она отвела его руку, безразлично, как в лесу отстраняют мешающую пройти ветку.