Вилла Пратьяхара

Кириченко Катерина

— У тебя есть вино?

— Разумеется, — Арно даже казалось бы удивлен вопросом. — Налить?

— Нет. Пожалуй, не надо. Не знаю, почему я спросила. Я напишу один имэйл и уйду.

Весь вечер меня не покидает беспокойство. Несмотря на то, что Стас вечно занят работой, не может же он мне вообще ни строчки не ответить? В конце концов, прошло уже больше месяца, как я уехала из Москвы… Не случилось ли на самом деле чего-то плохого? Туман из хаотичных волнений крутится в моей голове постоянно, как только я ушла от Арно — улыбчивого, гостеприимного, вовсе, как оказалось, не обидевшегося на меня днем, хотя, впрочем, и не пытавшегося меня задержать.

Он оборвал очередную нитку, отряхнул руки от кристалликов соли и молча проводил меня до двери. Я казалась расстроенной, думала в тот момент о Стасе, не улыбнулась, по-деловому включила свой фонарь и быстро зашагала в темноту.

Кормежка ящериц сегодня тоже не заладилась. Полосатая вела себя неожиданно агрессивно, такого уже давно с ней не бывало. Крыша превратилась в поле боя, и, как бы я не разводила дерущихся, толка не получилось. Решив прекратить безобразие, я быстрее обычного выключила фонарики.

Спать я иду рано, но сон не дается мне. Дом опять наполняется страшными звуками, и я жалею, что забыла проверить, заперты ли окна первого этажа, но спуститься вниз уже боюсь. В какой-то момент я отчетливо слышу, как скрипит дверь ванной, и в коридоре раздается чеканка тяжелых шагов.

На цыпочках подобравшись к окну, я высовываюсь по пояс и рассматриваю стену своей «Пратьяхары». Мне хочется убедиться, что в случае чего, я смогу отсюда быстро выбраться. Но снаружи мне кажется еще страшнее, чем в доме. Скалы тонут в кромешной темноте, не подсвеченные ни единым источником света, и я клянусь себе, что с завтрашней ночи буду оставлять свет в гостиной включенным. Через минуту я абсолютно уверена, что только что слышала мягкий и резиновый хлопок открывающегося холодильника. Ужас сковывает меня, едкий пот покрывает все тело, сердце бьется неровно, то останавливаясь, то пускаясь галопом. Завтра же я найду себе какое-то оружие, а лучше — попрошу кого-нибудь со мной переночевать. Даже сквозь душащий меня страх, я слабо улыбаюсь: я знаю только одного кандидата на эту роль, и если я еще не окончательно потеряла рассудок, то должна понимать, что он категорически не годится!

Вскоре, хотя не буду утверждать, что в таком состоянии у меня не могло нарушиться чувство времени, мне приходит в голову спасительная мысль поднять как можно больше шума, включить свет, но вниз не спускаться, тем самым дав ночному пришельцу, кто бы он ни был, выбраться из дома. Разумное человеческое существо, наверняка, так и поступит.

Я включаю свет и начинаю топать ногами. Открываю ящики комода и с треском задвигаю их обратно. Громко кашляю и начинаю что-то петь. Голос получается загробный и пугает меня саму, наверное, больше, чем вора. Меня разбирает нервный смех, но через минуту в нем начинают прослушиваться истерические нотки, и я смолкаю. Прислушиваюсь, но не слышу ничего, кроме дробных, аритмичных ударов собственного сердца и глухих, недобрых всплесков морских волн. Кажется, опять поднялся ветер. Это слегка успокаивает меня. Не он ли виновник всех звуков на первом этаже? Он вполне мог скрипеть дверью и имитировать шаги. Я решаюсь приоткрыть дверь на лестничную площадку и прислушаться еще раз. Волны продолжают биться о камни, но никаких человеческих звуков, хлопанья холодильником, бумажного шуршания и будто бы даже слабого, в кулак, покашливания с первого этажа больше не доносится.

Кое-как мне удается провалиться в забытье. Сон смешивается с реальностью, и я уже не различаю, то ли я действительно решаюсь спуститься вниз, то ли все это мое воображение. Я вижу, как крадусь к двери на кухню, открываю ее и в полном ужасе отступаю назад. Там, на холодных плитках, лежит труп писателя. 

18

— Ингрид,

вы меня сглазили! Мне стало страшно ночевать одной в доме! Ужасы начали сниться!

— А я тебя, милочка, предупреждала! Жуткое дело! Одной в этой гробине на краю скалы! Чуть что — кричи, не докричишься помощи. И когда уже приедет твой приятель?

Я вздыхаю.

— Понятия не имею. Я уже сама волнуюсь. С декабря от него не было ни строчки, написала ему дней пять назад — не ответил. Сегодня впервые вставила русскую симку в телефон, но его пропущенных звонков там не было. Ни одного! Он мне просто ни разу не попытался позвонить даже! Набрала его сама, один бог знает, сколько это вообще стоит, вот так вот звонить из Тайланда? Ладно, думаю, хер с ними, с деньгами, был бы результат. Так нет — не взял трубку. Написала сегодня утром целых два смс — и все напрасно. Он как испарился. Вчера ходила к французу, у него есть интернет, он любезно предложил… написала Ляле… ну — это моя подруга, у нее муж вместе со Стасом работает. Может, она что-то знает?

— Может, он просто не хочет тебя слышать?

— Почему он не хочет меня слышать? Он полностью одобрил мою поездку сюда, собственно, он являлся ее инициатором, и сказал, что приедет, как только «дд…доделает свои дд…дела»!

— Ну мало ли… Все бывает. А ты, как я посмотрю, не растерялась. Уже с французом дружишь? И правильно!

Я игнорирую последнюю реплику и молча закуриваю. Тхан приносит мне двойной эспрессо.

— Я не выспалась жутко… В доме какие-то звуки, будто кто-то ходит на первом этаже. И… возможно мне кажется, но у меня ощущение, что вещи то ли пропадают, то ли переставляются местами. Как полтергейст… Сегодня не смогла найти свою расческу, хотя определенно уверена, что оставляла ее вчера в ванной на полочке. А сегодня ее там нет. И вообще нигде нету в доме… Но не будет же кто-то воровать расческу? И на кухне какой-то был бардак странный, будто кто-то рылся в продуктах.

— А ты закрываешься на ночь?

— Да в том-то и дело. Две щеколды на окнах, в ванной и на кухне, у меня сломаны. Пыталась привязывать бечевкой, но она развязывается. Нашла одну сегодня утром валяющейся под окном. Наверное, все это глупости, просто ставни ветром туда-сюда ночью болтает. Но спать все равно стало страшно, хоть съезжай к Лучано! У вас, кстати, как с местами тут?

Ингрид задумчиво почесывает бровь.

— Пустой отель. Как писателя… так все разом и съехали. Самой немного жутковато.

Я хватаюсь за соломинку:

— А, может быть, вы захотите у меня поспать? Ну… чтоб не одной? Раз вам тоже страшно?

— Вот уж уволь меня, милая! — хохочет старуха. — Лучше все-таки ты к нам.

— У вас платить надо.

— Ну и заплати. Поди не разоришься. Ну или позови к себе в гости подружку. Есть же у тебя приятельницы? Не думаю, что в России не найдется желающих пожить в таком раю. Иначе досидишься ты там одна до чего-нибудь по-настоящему нехорошего! Помяни мое слово!

— Ингрид! Прекратите дальше глазить! Вечно вы гадость какую-нибудь скажете!

Шведка откидывается на спинку шезлонга и недовольно жует губами. Над верхней губой собираются противные вертикальные морщинки.

— Ценностей-то у тебя там много? — неожиданно интересуется Ингрид.

Я вздрагиваю:

— Где, в доме? Да, я бы не сказала. Одежда самая обычная, никаких дорогих украшений, даже компьютера нет. Фотоаппарат, кредитка, обратный билет, да и паспорт.

— Ну вот и спрячь все это в сейф к Лучано, — советует старушка. — Береженого Бог бережет! Будешь потом бегать по Бангкоку паспорт восстанавливать, если окажется, что этот полтергейст это все-таки наш вор.