Вилла Пратьяхара

Кириченко Катерина

Tseluu

Tvoya P.

Два раза перечитав письмо, я стираю слово «Tvoya» и нажимаю на «send».

Арно тем временем уже достирал, и теперь мне видна его голая спина: распрямившись, он сильно и звонко встряхивает мокрые вещи и развешивает их на веревке между деревьями. До меня по-прежнему доносится его легкий свист.

Взяв сумку, я решительно выхожу из домика. Весь мой вид указывает на то, что дело сделано, большое спасибо, и теперь я ухожу.

— Как профло? Уфпефно? — интересуется Арно, развешивая мокрые джинсы, криво обрезанные по колено. В зубах зажата прищепка.

— Что? А-а-а… Да. Можно и так сказать.

Прищепка

закрепляет джинсы на веревке, стирка завершена, мыльная вода из таза опрокидывается в кусты, и Арно удовлетворенно потягивается, широко разводя руки в стороны. На нем нет ничего кроме плавок. Судя по всему, он постирал все, что у него вообще было из одежды.

— Много было писем?

— Достаточно.

— Это потому, что ты тут недавно живешь. Мне вот давно уже никто не пишет, — говорит Арно, и я не слышу грусти в его голосе.

— Я думаю, мне тоже скоро писать не будут. Я никому не отвечаю.

— Ну бойфренду-то своему ты наверняка написала?

— Зато он мне не написал ни строчки. Слушай, я пойду. У меня хозяйственные планы еще на сегодня. Спасибо за интернет.

— Нет проблем. Рад был помочь. Тебя проводить?

Я отрицательно качаю головой и спускаюсь по едва видной тропке в сторону пляжа. Мелкие камушки и комки сухой глины опасно перекатываются у меня под ногами. Приторный запах тропических цветов, растущих прямо из лысых коричневых стволов, щекочет мне нос. Вслед мне раздается тихое (равнодушное?) насвистывание.

Закат был милостив. Неспешно, как бы давая мне дополнительное время, он заглядывал ко мне на террасу своим фиолетовым глазом, вежливо стучался, покашливал и переминался с ноги на ногу до тех пор, пока я (вспотевшая, раскрасневшаяся и невероятно довольная собой) не вывернула таз, обрушив мыльную пену прямо в море. Пена еще долго не желала уходить, облепив скалы, отказываясь смешиваться с морской водой и замерев на поверхности розовыми пузырями. Ветра сегодня не было совсем, густой воздух повис над еще теплыми скалами, и я разложила мокрые вещи прямо на них. Часа через два они уже были сухие.

Нормальное, размеренное течение моей островной жизни, почти рухнувшее под так неожиданно оглушившей меня влюбленностью, казалось почти восстановленным. В животе еще погуливал Зов, но в целом было спокойно и хорошо. Я не рискнула кормить свою «черную дыру» ни Лучановскими чесночными креветками под соусом из болтовни Ингрид, ни острым жареным рисом вернувшихся Май и Ну, удовлетворившись лишь тарелкой фруктов и чашкой ромашкового чая. Получилось как раз то, что надо.

Ящерки, перед которыми я чувствовала вину за вынужденную недельную голодовку, ни взглядом, ни чем иным не дали мне понять своей обиды, и я особенно тщательно и долго кормила их, выхватывая фонарями круги света на крыше. Кое-где я заметила сероватые полоски паутины. Надо бы завтра продолжить успокаивающие хозяйственные тенденции, раздобыть где-нибудь метлу или ветвь какого-нибудь растения попушистее и смести ее с углов.

Я была крайне удовлетворена тем, что с Арно можно просто изредка общаться. Периодически заглядывать к нему проверить почту, не скрываясь появляться на нашем пляжике, вести светские беседы ни о чем, или без всякой боли по несколько дней вообще не видеться. Похоже, такие отношения — самое разумное, что можно сделать, и француза они тоже полностью устраивают. В конце концов, затевать на таком малом пространстве, как наш пляж, сложные манипуляции с тем, чтобы избегать друг друга, было бы всем очень утомительно. Особенно учитывая, что ни один из нас не собирается отсюда никуда уезжать. 

17

Следующие несколько дней проходят размеренно и спокойно. Пойти на наш с Арно маленький пляжик я пока

так и не осмеливаюсь и купаюсь с камней у дома. Ко всему можно приноровиться, и теперь эти купания обходятся мне всего в несколько незначительных царапин. С назойливыми тайскими девчонками я договорилась, чтобы они приходили лишь два раза в неделю: Бой сопровождает их, приносит баллон воды и арбуз, Май и Ну запрещено готовить, и они вяло метут вениками по и без того чистой террасе. Стиркой я теперь занимаюсь сама, пыль в доме почему-то вообще не скапливается (или, возможно, просто выдувается ветрами?), а питаюсь я в основном фруктами. Пару раз я заходила к Лучано в ресторан, специально в неурочное время: Ингрид лишь морщилась, поглядывая на часы. Как и многие старушки, она принимает пищу только в строго отведенное время и при известной моей ловкости ни разу не смогла составить мне компании. Болтать с ней мне последние дни неохота. Тем более, что после того, как я опять передумала ехать за покупками в город, она слегка обижена, и мне пришлось бы извиняться и успокаивать ее.

Большую часть дня я провожу либо в гамаке, часами наблюдая облака, либо за хозяйственными делами. Ящерицы от моего затворничества в полном восторге: кормежка проходит дольше обычного и ровно по расписанию. Все эти дни я хорошо сплю. Ну или почти хорошо. Я завела привычку закрывать ставни в спальне, и злосчастная Венера теперь не может достать меня. Продолжаются ли ночами так напугавшие меня шорохи в доме, я не знаю. Я перестала к ним прислушиваться. Как мне удалось выяснить в ресторане, вора-убийцу так и не нашли, но по версии следствия, он скорее всего уже покинул наш пляж.

Пару раз мне вспоминались письма, полученные от Жанны и Ляли. Мне стыдно, но я ни капли не скучаю по ним, более того — испытываю колоссальное облегчение от того, что нахожусь вне зоны досягаемости. Протянутые ими нити я без малейшего колебания оборвала: я не получала их писем, на пляже все-таки нет официального интернета, да и вообще мало ли? Я могу быть занята, больна… тропической болезнью. «Как ты там одна тоскуешь, бедненькая?» — Тоскую. Одна. Бедненькая. Пусть лучше так. Шаткий мой баланс и покой мне хочется удержать во что бы то ни стало. Холодные московские щупальца, принадлежащие не им, но безмолвно стоящим за ними городом, до меня почти не достали. Почему «почти»? Потому что даже после такой мелочи, как прочтение пары имэйлов, я проснулась на днях в холодном поту. Мне снились таджики. Шумные, они толпой ввалились в мою московскую квартиру и ринулись затаптывать полы, мыть руки, закурили самокрутки, а один, самый плешивый и самый главный из них, преспокойно затушил окурок о стену. «Вся-равна таперь обою буде клеить», пояснил он, и, схватившись за голову, я выбежала в коридор. Вернувшись же, я обнаружила, что по всем стенам расцветают жуткие багровые цветы. «Это не мои обои!», закричала я. «А чья?», не соглашались таджики. «Не мои!» Но таджики щерились отсутствующими зубами и продолжали кивать: «Твоя, твоя, твоя…»

В ужасе распахнув глаза, я еще долго лежала, глядя в темноту перед собой, слушая, как тропическая ночь успокаивает меня цикадами и плеском прибоя и недоумевая: как я вообще когда-нибудь вернусь в ту жизнь?

Черная дыра отзывчива до умиления. Все эти дни она ведет себя спокойно, Зов опять прошел. Я стараюсь не думать о нем, так же, как не думаю ни о Москве, ни о гадалке, ни о том, что дальше буду делать со своей жизнью. Ладони сложены над головой, как в детстве, меня нельзя осалить, я в домике, в самом буквальном смысле слова, и называется он «Вилла Пратьяхара». Арно пару раз мелькал где-то вдали, но я не покидала своей террасы. Один раз я видела его на закате, он плыл в своей лодке, мотор мягко урчал, его звуки почти не доносились до меня, их относило в другую сторону.