Весна (сборник)
Шрифт:
…ВОЗМОЖНО ПО ОШИБКЕ? ПО ШПИОНСКОЙ СТРАШНОЙ ОШИБКЕ?..
Снова она осталась здесь совершенно одна, воздух был непристойно сладким, все вожделело всего.
Затем она ушла извилистой тропой, берегом кое-какого водоема, и вступила в свой дом — барачного типа, уже галдящий и пьющий всеми своими комнатами. В одной из этих комнат, оставшись одна и закрыв дверь на щеколду, она села на железную кровать и открыла чемодан. Сначала она увидела слой нежнейшей, чуть влажной папиросной бумаги, под ней обнаружился еще более нежный слой чистой прохладной марли, а когда она развернула ее, то увидела, что чемодан до краев наполнен свежим, белоснежным творогом.
Республика французского короля
Дорогая
Как ты там в Париже? Знаешь ли ты, что я часто представляю себе Париж, а давеча он даже приснился мне в виде огромного светящегося жука, прилетевшего ко мне зимой на оконце и стук-стук-стук своими полированными ветвистыми рогами в промерзлое стеклышко. Очень я испугался. Проснулся со стесненным сердцем — словно в детстве, давнее и копошащееся чувство! Встал с диванчика, в комнате темно, и только у печки что-то скрипит… Вот когда затоскую, тогда и вспоминаю о Париже — сколько там огоньков, все светятся далеко, в темноте, затерялись где-то в европейской глуши! Мохнатая Германия лежит большим шварцвальдом, тирольцы пляшут под писк и звоны охотничьей музыки, мусорок древности тянется с Юга, оседает, и все это темно, и даль, и нет просвета, и пыльная вода без отблесков, и только блуждающий огонек — Париж, Парижик, Парижулька — плачет огонек разноцветными слезами, двоится, мерцает сквозь чащу — один-одинешенек в лесу. Он, Наденька, все же сердечко Европы — все бьется, трепещет, светится. Как любим мы, русские, Европу с ее эльфийским огоньком вместо сердца! Хочется ее приголубить и спеть колыбельную песенку — словно капризному малышу, засыпающему с заплаканно-воспаленными глазенками. А мы вот будем у Европы нянькою, будем качать колыбель и петь дремучую еловую песнь свою.
Пришли мне, Надя, из Парижа книжку почитать, а то скучно в ссылке, и порой совсем тихо становится на душе, так что кажется уж и смерть пришла.
Следи, пожалуйста, за своим здоровьем и одевайся потеплее — французский климат коварный и только с виду ласковый, а чуть засмотришься на огоньки, на свет, так сразу и прохватит простудой. Пиши обо всем.
Володенька, дорогой, очень беспокоюсь о твоем здоровье и жизни в Шушенском! Чем питаешься? Тепло ли в доме? Дороги ли дрова? Здесь, в Париже, сейчас тепло, но мокро, так что без галош из дома не выйдешь. Живу я в довольно милой комнатке у Кледомских, у них всюду цветы в кадках и все красивые, но запах от них утомительный. На столике безделушки, фигурки — вот, например, забавная: песик фарфоровый, с мячиком в зубах, а на песике еще такой же песик, но поменьше, а на этом еще один и еще. Я как первый раз вошла, так и приметила: песик на песике. Кледомская ко мне очень мила и часто заглядывает, рассказывает новости из России — у нее обширная переписка. Ее муж, адвокат, как будто мизантроп: все сидит у себя в кабинете, курит, при встречах только сухо кивает, но однажды за чаем, когда случайно не было никого других жильцов, он сказал, что по твоему делу еще не все потеряно, что можно просить о сокращении срока ссылки. Советует написать прошение Государю. Я сказала, что с тобой посоветуюсь. Как ты на это смотришь?
Из спальни супругов Кледомских доносятся в ночные часы стоны и вскрики, но не потому, что они предаются страсти, а потому, что оба больны, и ночами их лихорадит. Какая тут страсть — он старец, она — белая роза, вот ночная горячка и заменяет им объятья.
Не обратиться ли мне к самому Кледомскому по твоему делу, чтоб он взял на себя ходатайство?
Кроме меня жильцов у Кледомских трое. Я их и не знаю хорошенько, за обедом они очень уж шумят и шутят, но о чем речь, нельзя разобрать. Выглядят прилично, а один из них, говорят, даже террорист, но не пойму который.
Будь здоров.
Милая Наденька, ты вся надежда моя, и единственная, кто в мире еще не совсем позабыл обо мне, для остальных же я — лишь скандальное воспоминание. Однако, хоть я и захворал, но я человек при своем деле: кроткий, но упрямый, есть во мне какая-то сила смирения, вот как у травинки, что сквозь камень проходит. Все-то я думаю об этой травиночке: пройду или не пройду сквозь камень-то? Вроде бы душа у меня нежная, тонкая, примять и задушить ничего не стоит, но остренькая такая, так что если потихонечку, крупиночка за крупиночкой, любой-то камешек пробью. Вот вышел я из избы утром, поднялся на холм, встал против ветра и стою. Ветер ледяной рвет мне шубейку, а я рукой указываю самому себе: смотри, Володя, вот оно, утро новой жизни над просторами русскими встает! И такая сила, такая радость в душе! Выйдет, выйдет — думаю — Ленин новый из-под ветхих камней, расцветет могуче, малыш!
И пошел обратно к Шушенскому и такой я себе крошкою в тот миг показался, словно черный жучок по склону ползет, и радостно стало быть мне крошкою. А когда подходил к избе, снова тоска
— Чего надо?
Глазки у него туманные и веселенькие, как у пьяного.
— Да так, — отвечает. — Вспомнилось что-то время былое, вспомнились лица, давно позабытыя… Соскучился я по тебе, Володенька. Хоть бы спел, что ли, потешил меня, горемычного?
— Что же спеть?
— Что-нибудь старенькое, из былого, дальнее, чтоб душа унеслась и плакала.
Беру гитару, настраиваю и пою. Одиноко звучит мой голос. Где-то ветер свистит. Воет собака далеко-далеко. Звенит струна.
Не для меня придет весна, Не для меня садов цветенье, И сердца сладкое томленье Не для меня, не для меня…Мы оба плачем. Он приткнулся в уголке дивана, всхлипывает: Прости меня, прости, Володя!
— За что простить-то? — бормочу я смущенно.
Взбирается мне на колени, я его укачиваю, словно маленького.
— Давай помолимся вместе, — просит, вытирая лицо о лацкан моего пиджака.
— А как будем молиться?
— Давай так: Господи, обереги нас от ужасов!
Ползем на четвереньках в угол, где икона висит с лампадкой, там словно два котенка приткнемся и шепотом, хором:
Господи, обереги нас от ужасов!
Господи, обереги нас от ужасов!
Господи, обереги нас от ужасов!
Вот и ты, Надя, помолись также за нас.
Здравствуй, Володенька, произошли за последние несколько дней некоторые происшествия, которые я и собираюсь описать тебе подробно, как ты и просил. Во-первых, пришла записка от твоего брата Димы: он неожиданно в Париже вместе с каким-то крупным петербургским врачом, известным под именем «Генрих Генрихович». Присланы от Русской Академии Медицины. Этого Генриха Генриховича (фамилия засекречена) называют гордостью России, он привез в Париж сыворотку от лихорадки: здесь всех нынче лихорадит, слишком много здесь свободы и огоньков. Дима просил навестить его в отеле Норд. Назначает день и время: четверг, 9 часов утра. Я, конечно, не упустила воспользоваться его приглашением, главным образом надеясь разузнать петербургские новости, особенно о твоем деле. К тому же, хотя твой брат не вызывает у меня особых симпатий, он все же осколок давней симбирской жизни. Сад, тропы, сбегающие к Волге — все это разбилось, как чертово зеркало, и только кусочки разбросаны. Помнишь ли ты, Володя, была у тебя в детстве коробочка с шариками: разноцветные? Однажды упала коробочка — шарики раскатились по уголкам, по темным пещерам, по тайным монашеским кельям, и долго потом вели они свою лукавую стеклянную жизнь, словно выпущенные на волю призраки: сами катались по дому, ночью скакали по столикам, скатывались по лестницам, чтобы снова исчезнуть, затеряться… Вот и сейчас один шарик из той коробочки выкатился, с царапинами, в отеле Норд. Правда, в нем отражается доктор в сюртуке, прибывший по правительственному поручению, в качестве ассистента крупного врача. Но все же из той коробочки!
В отеле поджидало меня одно маленькое приключение.
Осведомившись, где остановился док тор Ленин (доктор Ленин и «Генрих Генрихович» занимают апартаменты номер 59 в четвертом этаже), я вошла в лифт.
Представь себе прелестную кабину, обитую темно-розовым шелком с серебристыми букетами. Зеркала, пальмы. Карлик-негр в красной ливрее с поклоном открывает решетчатые двери. Карлик-китаец управляет машиной. В последний момент в лифт вбежала свежеобветшалая дама в элегантном оперении. Она тут же заговорила со мной, шепелявя и жеманясь, словно увидев старую знакомую. С аристократической беспечностью она преподнесла мне, по ее мнению, увлекательную историю о том, как сегодня утром (о, седина парижских утр, они напоминают внимательных вдовцов) она спустилась к завтраку, хотя ее немного лихорадило, забыв в номере пенсне, и не смогла за столом отличить устрицу от седоватого вдовца, так что теперь возвращается в номер за очками, «хотя путешествия в этом зеркальном чудовище так надоели».