Весна (сборник)
Шрифт:
— Из дрожжей получают самогон, а спирт добывают из пшеницы и опилок, — смеясь, сказала Лена.
Олег поморщился. Всего несколько дней назад он, что называется, «вовсю рубил зеленого», а теперь, в связи с произошедшими в его личной жизни событиями, «наглухо завязал».
Ну вот и вспомнили семидесятые годы XX века, когда Олег с Леной целовались, шутили, рассматривали погоду в окно. А теперь вот зрители выходят из кинозала усталые, переполненные впечатлениями. Кинотеатр летний, открытый. Парк санатория расстилается вокруг. И море, ласковое море, шумит за кипарисами. А у тех, кто вышел из кинозала, еще стоит перед глазами страшная картина конца времен — гибель Всего, происходящая в конце фильма «Ледяной робот-II». Последними расплавились изваяния скульптурной группы молодоженов у Вечного Огня. Металл их тел превратился в кипящую лужу, и в этот бурлящий сплав рухнул с высоты усталый Ледяной Робот. Наконец-то он начал таять, и внутри
ОЛЕГ + ЛЕНА = НИЧТО
Кинокритики справедливо говорили о слабых местах фильма. Однако зритель «шел», и ни критические отзывы, ни апокалиптическая развязка второй серии боевика не помешали создателям фильма вскоре выпустить «Ледяного Робота-III».
…ОЛЕГ + ЛЕНА = НИЧТО…
Рецепт
Весной я болен…
Сумерки, еще очень ранние, светлые, даже лучезарные, вошли в комнату, где лежал больной. Они принесли с собой тонкий аромат цветения, который вызвал в душе больного ненависть столь же слабую, но и столь же щемящую, что и сам аромат. Что за болезнь его посетила, он не ведал — скорее, нечто душевное это было, что-то из разряда тех надломов, неожиданных нервных истощений, что иногда и прежде случались с ним весной. Теперь он лежал в своей комнате, спрятав лицо в тело подушки, воображая, что это мягкий животик уродца, совсем ослабевшего, дряблого и, видимо, умирающего. Мысль об этом дряхлом эмбрионе, который ухитрился приступить к умиранию, даже не начав существовать, неряшливо возникшая прямиком из расщелин его усталого воображения… мысль эта отвлекла больного от всего, что он теперь ненавидел — от цветения, от весны, от благовонных сумерек…
Но вместе с сумерками и ароматом цветения в комнату больного вошло еще одно существо — врач. К этому врачу обратились друзья больного, это был знаменитый и, по слухам, невероятно чудесный врач. О нем ходили легенды. Говорили, что он не просто вытягивает людей из депрессий, не просто исцеляет души своих пациентов от тоски и липкой боли, но придает этим душам состояние столь потрясающего счастья, что бывшие больные после исцеления даже пугают своих близких чрезмерно радостным сверканием глаз, ярким детским хохотом, захлебывавшимся и чуть ли не визжащим от щекотки внутреннего блаженства… А танцы исцеленных! Их никто не забудет, эти танцы… Впрочем, исцеленные были (при всех танцах и хохотах) вполне адекватны и преуспевали в обществе, обрастая успехами, как кусты цветами. И все же вид и поведение исцеленных часто смущали их близких, близкие как-то унывали, но их уныние сковывал ужас перед тем, что кто-либо может подумать, что они просто мучительно завидуют исцеленным и их счастью…
Учитывая все эти обстоятельства, к гениальному врачу обращались только в самых крайних случаях, но тут друзья весеннего больного решили, что случай как раз крайний: ему удалось напугать всех глубиной своего отвращения к жизни.
Врач посидел, глядя на больного, который лежал, уткнувшись в подушку. Внешность у врача была незаметная: среднего возраста, среднего роста, одет в темное, лицо сдержанно-доброе, мягкое, похожее на холодный пирожок. Он тихо присел в кресло. Больной вдруг обернулся, почувствовал, что в комнате кто-то есть. Собственно, он знал, что может прийти врач. Побеседовали. Врач вежливо задавал кое-какие вопросы, больной (тоже вежливо) отвечал. Оба держались отстраненно, спокойно, даже с привкусом равнодушия. Больной делал вид, что его не интересуют ни врач, ни выздоровление, ни весна. Врач приветливо кивал, как бы даже удовлетворенный этой позицией.
Наконец он сказал:
— Я рад, что ваша болезнь не очень-то и тревожит вас. И все же, если даже тоска — это пустячок, пускай она улетит в неведомые края. Согласны? Ладненько? Есть очень хорошее лекарство. Оно вам непременно поможет, словно для вас его и придумали. А побочных эффектов и противопоказаний — никаких. Я сейчас выпишу рецепт.
Врач достал из кармана пиджака бланк для рецептов, солидную авторучку. Чуть педантично поджав губы на добром лице, начал писать. И тут, стоило авторучке соприкоснуться с тонким листком рецептного бланка, доброе это и неглупое лицо вдруг оделось ореолом сухих змеисто-бодрых электрических искр, затем вдруг в щеках зажглись словно бы отсветы, как если бы во рту у врача вспыхнула гирлянда зеленых фонариков. Рот распахнулся настежь, из него хлынули изумрудный свет и музыка, над колоссально ярко-алыми глазищами нахмурились коралловые ветви. Колоссальные клыки, острые и загнутые, покрыты то ли свежей кровью, то ли красным лаком — и вдруг словно невидимый резчик по слоновой кости стал молниеносно трудиться
Огромные глаза врача стали фасеточными, словно глаза мух или пчел, они состояли целиком из шестиугольных экранчиков, и на этих экранах демонстрировались битвы, уличные стычки с полицией, оргии, богослужения, банкеты, присуждения Оскаров, концерты, крушение небоскребов и прочее. Рука врача выводила буквы рецепта, и невероятно скрипело его перо, и казалось, что толстая теплая волна времени исходит от этой руки, точнее, не от руки, а из точки соприкосновения кончика пера с темным листком рецептного бланка.
На голове врача все волосы ожили, стали свиваться жгутами и превратились в толпу волосяных ребят, которые галдели на восточном базарчике, предлагая друг другу сплетенные из волосьев дыни, арбузы, финики… Но вдруг волосяные обрусели, волнами стали кланяться в молебствиях и петь литургию, а в центре лба врача зажглась слюдяным блеском квадратная надвратная икона, как над входом в огромный, хозяйственно-преуспевающий монастырь.
— В чужой монастырь со своим уставом не лезут! — в отчаянии крикнул мозг пациента. В смятении глядел на это зрелище весенний больной. Но вдруг из уха врача вылетела эскадрилья американских военных самолетов и сделала несколько кругов то ли над восточным базаром, то ли над русским монастырем, где все церкви и кресты на них были волосяные и где даже волосяные нищие и волосяные инвалиды вымаливали волосяные монеты у волосяных прихожан… Но все это не вызвало сострадания в сердцах маленьких американских летчиков из уха (хотя могло бы растрогать даже Пол Пота по прозвищу Потный Пол, — а пол и вправду по всей комнате словно бы вспотел), и вот американские самолеты сбросили свои бомбы, похожие на град светлячков, и над головой врача встала колоссальная и величественная Взрывная Корона, а над Взрывной Короной вздымалась Взрывная Колонна. В нижней ее части, от невидимого стержня Колонны, разлетались белые ангелы. Затем следовал темно-синий мир серафимов, похожий на синий голландский стакан, затем возвышался мир херувимов, похожий на флакон рубинового стекла, взятый напросвет золотым лучом, а золотой луч ниспадал из мира архангелов: это были гиганты. Архангел Габриэль в своем синем одеянии, с цветком лилии в руках, в полный рост отражался в золотых латах архангела Михаила, так что казалось: там два Габриэля. Выше следовали слои абстрактных сил — Престолы, Царства, Власти, Господства, Сияния…
…ИЗ УХА ВРАЧА ВЫЛЕТЕЛА ЭСКАДРИЛЬЯ АМЕРИКАНСКИХ ВОЕННЫХ САМОЛЕТОВ…
И тут, когда пациент врача добрался взглядом до Сияний, множество образов, дико выплеснувшихся в этой комнате, внезапно сменилось простым и загадочным светом, изливавшимся из некой точки, расположенной где-то на расстоянии метра над головой врача. Свет мягкий, но сильный распространялся из этой точки повсюду, пронизывая собою все уголки. Свет был светлым, простым. Ничего потрясающего не было в этом сиянии. Не то чтобы это был Бог, — просто блик свыше. Всего лишь солнечный зайчик, отраженное пятно небесного света — не более. Очень смягченный вариант. Просто врач знал свое дело. Чувство меры ему никогда не изменяло, иначе бы он не был хорошим врачом. Образов никаких в свете не возникало, но оставалось чувство, что свет не хочет быть высокомерным и из вежливости собирается сформировать внутри себя некий образ с учетом потребностей человеческого сознания, чтобы передать важное сообщение.
И точно, когда свет окончательно оформился в большой, ровный, рассеянный диск, на краю этого диска вдруг проступило лицо — словно капля светлой влаги или «слеза света».
— Ты прощен.
В этот момент перо врача вывело последние буквы рецепта, и тут же сияние собралось в одну точку и исчезло вместе с лицом Ельцина — снова врач обыденно сидел, пряча авторучку в нагрудный карман пиджака, с лицом, как холодный пирожок. Врач передал пациенту хрупкий темный листок рецепта.
— Вот рецепт. Но лекарство вам больше не понадобится. Вы выздоровели, мой дорогой. Такое уж это лекарство — необычное, дружок. В отличие от других лекарств, оно действует не тогда, когда входит в человеческое тело. А тогда, когда пишешь его название на рецепте. Скажете — странно. Да, странно. Но много странного в нашем мире. Всего доброго.