Весна (сборник)
Шрифт:
Болгары — народ действительно не лишенный мрачности. Возможно, в древности они принесли с собой эту мрачность с берегов Волги, мрачность помогла им почувствовать себя на Балканах как дома, она сделалась чем-то вроде боевого значка, которым щеголял этот народ-наемник, приглашенный изысканной Византией для защиты своих границ.
Постепенно эта военная мрачность сделалась мрачностью крестьянской, она насытилась аграрным космизмом и упорством земледельцев, постоянно и покорно размышляющих о смерти, но окончательный свой вкус эта мрачность приобрела благодаря жестокостям турецкого владычества — турки подарили болгарам то, что они умели дарить: глубинный надлом, глубинную слабость, негасимый черный цвет поражения, женское ощущение изнасилованности. От этого изнасилования (как полагал Борис Стойчев) и родился веселый малыш — габровский
Впрочем, Стойчев считал этот юмор совершенно лишенным веселья, никакое тайное знание не освещало габровских шуток, этот юмор был лишен и злорадства и всепрощения и чувства секретного превосходства, то есть чувств, которые украшают юмор других униженных и оскорбленных народов — например, чехов или европейских евреев. Стойчев так лелеял в себе свою нелюбовь к Габрово, что не видел в габровском юморе даже очевидных достоинств, ему присущих — невозмутимости, прочности, южной витальности. Все это казалось ему отравленным. Но Стойчев оставался уроженцем и обитателем Болгарии, частью своего народа, и он не располагал для создания своего «Нового Болгарского Юмора» никакими другими материалами кроме этих отравленных субстанций. Ему пришлось подвергнуть эти субстанции «алхимической трансформации», чтобы очистить их состав.
Борис Стойчев сделал то, что хотел — он оказался гением смеха, он создал Новый Болгарский Юмор. Он работал на этом поприще страстно и без устали. Постоянно выступал на сцене во всех театрах страны с бесконечными скетчами, каждый из которых взрывал переполненные залы хохотом. Билеты на его выступления стоили на вес золота, люди охотились за ними, как за ангелами. Он снимал комические фильмы, вел юмористическую программу на болгарском телевидении, рисовал карикатуры. Вскоре он стал самым популярным человеком в своей стране, стал болгарской «звездой номер один» — все в Болгарии знали его, обожали его, гордились им и покатывались от смеха при одном лишь упоминании его имени. Итак, он одержал победу над Габрово и покорил Болгарию. Но были в его сверкающей победе темные пятна, которые возрождали скорбь в его и без того скорбной душе (меланхолия — болезнь многих профессиональных юмористов).
Во-первых, Новый Болгарский Юмор (НБЮ), созданный гением Стойчева, оставался его личным достоянием — никто не решался вслед за ним шутить в этом духе, более того, если другие актеры или скетчисты повторяли эти шутки на публике, не упомянув при этом, что это «шутка Стойчева», то эти шутки не вызывали смеха. Магический эффект «Нового Болгарского Юмора» вырастал из магических свойств самого Стойчева. Этот эффект был оборотной стороной того загадочного отталкивающего впечатления, которое Стойчев неизменно производил на тех, кто еще не слышал его шуток. Поэтому Стойчев мучился, понимая, что стоит ему умереть, и великолепное цветущее дерево Нового Болгарского Юмора покажется всем просто сухой палкой, воткнутой в землю. Он не знал, как решить эту проблему, как освободить Новый Болгарский Юмор от самого себя.
Второе, что мучило амбициозного юмориста: слава его хоть и была абсолютной, но ограничивалась пределами Болгарии. Иностранцы не смеялись на его выступлениях, а всего лишь вежливо улыбались. Его не приглашали иностранные театры, он не снимался в иностранных фильмах. Все это порой приводило его в отчаянье.
Иногда ему казалось, что он задыхается в Болгарии, как король страны, которую подвергли блокаде.
Но, как всегда в болгарской истории, на помощь пришла Россия. Как некогда белый генерал Скобелев ворвался в Болгарию на белом коне, так вдруг появился в жизни Стойчева один российский режиссер.
Они познакомились на одном из кинофестивалей в Болгарии, выпивали вместе, вроде бы подружились.
Россиянин просмотрел несколько стойчевских комедийных фильмов, просмотрел записи театральных выступлений и телепередач — Стойчев сам показал ему, но пожалел об этом: россиянин смотрел внимательно, но ни разу не засмеялся. Ни одной усмешки не блеснуло на русском лице. Новый Болгарский Юмор по-прежнему оставался недоступным для иностранцев, даже для русских, от которых болгары (во всяком случае, когда-то) привыкли ожидать помощи и спасения.
После просмотра русский холодно попрощался и ушел. Но на следующее утро Стойчев встретил этого русского в ресторане. Тот выглядел так, как будто провел ночь в гигантской оргии, хотя на деле оргия ему выпала, надо полагать, скромная и рутинная.
— Я снял несколько комедий, — сказал он. — Но лишь потому, что мне нужны были деньги. Вообще-то я не только болгарского, но и никакого другого юмора не понимаю. Может быть, перевод плохой, но — скажу вам честно — ваши шутки показались мне идиотскими. Надеюсь, вы не обижаетесь на мою российскую прямоту? Тем не менее, родной мой, ты знаешь кто? — неожиданно лицо русского засияло, как коварное, но светозарное солнце (это сияние заставило его перейти на «ты»). — Ты, блядь, великий актер! — русский опрокинул в себя стопочку (у себя дома, в Москве, этот человек не прикасался к спиртному, но за границей старался поддерживать русский шаблон). — И ни хуя не комический! Ты — великий трагический актер! — русский торжествующе посмотрел на Стойчева. После этого он предложил Стойчеву сыграть в довольно масштабном фильме про русскую мафию — нечто вроде «Крестного отца», но на русском материале. Фильм затевался дорогой, очень кровавый и жестокий, сниматься он должен был во всех уголках мира, но никакого юмора в этом фильме не намечалось. Какой уж там юмор! Фильм планировался как зашкаливающе жестокий боевик, который количеством кровавых сцен должен был затмить не только старинного «Крестного отца», но даже «Техасскую резню бензопилой».
Действие фильма разворачивалось в девяностые годы XX века, и базировался он на реальных событиях из жизни российской криминальной среды того времени. Стойчеву предложили одну из главных ролей — роль суперкиллера.
Бориса Стойчева это предложение застало врасплох. Он посвятил свою жизнь революции в мире юмора, его ничего больше не интересовало, а тут вдруг роль бандита без единой шутки, без единого комического гэга.
И все же он согласился. Вскоре приступили к съемкам, и Стойчев работал с яростным рвением, как он вообще имел обыкновение работать. На съемках этого фильма он вдруг стал испытывать растущее счастье. Какой-то медленный рассвет забрезжил в его темной и страстной душе.
Впервые за много лет у него не было необходимости шутить. Он вдруг понял, как сильно устал от чужого смеха, постоянно звучащего в его мозгу.
Русский режиссер предложил ему роль убийцы и, тем самым, разгадал его тайну, которую великий комик хранил под спудом всю свою жизнь. Борис Стойчев действительно был убийцей. Однажды он убил человека, и об этом знал только он один.
Это случилось, когда Борису шел тринадцатый год. На лето родители отправили его в деревню, в гористую местность, и там, в этой деревне, Стойчев возненавидел одну старую крестьянку. Точнее, вначале он (как повелевали ему возраст, жаркое лето и страстный его характер) влюбился. Объектом любви была девочка, ровесница Бориса, она приехала в деревню из Софии провести каникулы в доме своей бабушки — вот эта вот зловещая бабушка и встала черной злорадной стеной на пути этой любви! Старуха была родом из Габрово и все в ней было Борису ненавистно: ее черная одежда (старуха соблюдала вечный траур по каким-то умершим родственникам), ее язвительные насмешки, ее оскаленный меднозубый рот, сочетание фанатичной религиозности (Борис в те годы был пионером и презирал религию) с габровским холодно-народным юморком. Она называла Бориса «дохлым чучелом», но нежная красота ее внучки, как магнитом, притягивала Бориса к дому старухи. В этом доме жило еще несколько старух (кто они, Борис не понимал), и все они начинали визгливо хохотать при виде Бориса. Не в силах более выносить этот гнусный смех, издевающийся над ним и его влюбленностью, Борис стал подкрадываться к этому гнилому и нарядному дому украдкой: фасадные оконца украшены были цветами и траурными лентами, но задворки беспечно полнились лазейками.
В одной из полураспавшихся пристроек сделан был душ, и в этом душе Борис и его возлюбленная назначили друг другу тайное свидание. В ранний утренний час она ждала его там под теплыми струями воды, но стоило их губам сомкнуться, как омерзительный хохот старухи раздался над их головами. Черные сильные пальцы вцепились в мокрые волосы Бориса, старуха выволокла его из душа, а за ее спиной уже хохотала целая орава старух. Зачем-то они приседали, выпускали газы и трясли своими черными передниками. Эта сцена унижения: хохочущие и пердящие старухи, сверкающие в хохоте своими медными зубами — это застыло в его душе навсегда.