Весна (сборник)

Пепперштейн Павел

Юмор

Здесь было множество граненых зеркал и тесных диванов, вросших в мраморные розовые ниши, — их бархат источал смесь запахов кофе, мелких райских яблок, табака и духов тех дам, что любили падать в их пыльные объятья, а также запах красного вина и тошнотворный смрад птиц, сидевших здесь повсюду в своих изрядно грязных клетках. Эти птицы-невольницы, унылые и зловонные в своем пестром оперении, воняли лишь потому, что их лишили свободы. Ко всему этому примешивался неистребимый аромат аптеки, тонкий и бесцеремонный, придававший всем напиткам этого заведения привкус лекарств, что вполне соответствовало дряхлому возрасту большинства посетителей. Кафе называлось «La Pharmacie Tropique» — здесь когда-то действительно была аптека, потом

это место превратилось в кафе, имевшее репутацию «богемного», теперь же здесь собирались руины богемы давно прошедших лет. Все, кто достиг успеха, славы или богатства, бросили это место и забыли о нем с торопливым отвращением. Все, кто обнищал, сошел с ума или оказался в тюрьме — тоже забыли о нем. Остались жадные и осторожные. Недостаточно широкие душой, чтобы исчезнуть, недостаточно блестящие и коварные, чтобы возвыситься, они сидели здесь, наслаждаясь абсентом, злобой, эрудицией и печеньем с холодным привкусом мяты. В общем, все здесь (особенно в дождливые дни) было полно той комфортабельной и все же неуютной тоской, слабой и страшной, из которой Франция давно научилась извлекать поэзию.

Впрочем, даже в этом затхлом уголке случались до боли светлые и чистые дни: весной открывали окна, чистили клетки птиц. И местные птицы начинали галдеть, топтаться когтистыми лапами на своих жердочках и веером расправлять крылья, возбужденные гомоном вольных сестер и братьев, справляющих брачные обряды в кронах бульварных деревьев. Бывало, одна из птиц вырывалась из клетки, воспользовавшись чьей-либо рассеянностью, и начинала метаться по кафе, сражаясь со своими отражениями. Ее ловили, но ей удавалось выпорхнуть на улицу, и долго еще эта пестрая птица в остолбенелом ликовании цепенела на ветвях ближайшего дерева, оживленного солнцем и свежестью.

Тогда даже самые надменные старики и старухи забывали о своем высокомерии и сидели с открытыми ртами, глядя в одну сияющую точку, думая о том, что жизнь прошла зря, но даже эта никчемная жизнь была так прекрасна, что о ней лучше никогда не вспоминать, чтобы не рассыпаться от горечи потерянного рая…

В такой вот весенний день в кафе появился посетитель, чей облик мгновенно воскресил снобизм (слегка разрушенный весной) в душах присутствующих. Все в этом человеке отталкивало. Уже того достаточно для омерзения, что он являлся иностранцем, был достаточно молод и при этом чрезвычайно дорого и безвкусно одет.

Это был человек на вид крепкий, почти атлет, с золотым браслетом на руке, в темном, очень дорогом костюме и претенциозной шелковой рубашке цвета «глубокая кровь». Кожа у него была землисто-смуглая, волосы черные, а глаза словно бы мертвые, настолько мертвые, что сидящие здесь старики показались пушистыми птенцами, доверчиво выглядывающими из гнезд. Рот этого человека, по контрасту с глазами, казался живым, даже плотоядным, но лежал он на глинистом лице столь хищно и устало, что мнилось: он перегрыз немало глоток и выпил цистерны крови.

И все же по этому лицу иногда, как тень от ветки, пробегало выражение нежной задумчивости, глаза оживали на мгновение и блестели печалью, словно он вспоминал о возлюбленной, но тут же все каменело, схваченное какой-то судорогой, и сразу становилось ясно, что вряд ли у такого человека может быть возлюбленная.

Короче, его легко было возненавидеть с первого взгляда.

Он спросил себе кофе, говоря по-английски, и это вызвало новую волну отвращения среди присутствующих — этот язык они когда-то любили, теперь ненавидели. Многие распознали русский акцент, но и это не смягчило их — русский акцент вот уже лет пятнадцать никого не трогает.

— БАНДИТ ИЗ РОССИИ, — словно было написано на этом человеке огромными, карикатурными буквами.

Незнакомец прошел через узкий и длинный зал кафе, держа в руках свою чашечку кофе, присел за мраморный столик в углу. Теперь он был со всех сторон окружен зеркалами, как на старинных фотографиях, где лицо среди зеркал предстает в окружении своих отражений. Он закурил. Сквозь зеркала к нему тянулись взгляды посетителей кафе. Все

видели, как вился синий дымок, как тусклый огонек подбирался к фильтру… и вот уже окурок был втоптан в черную граненую пепельницу. Лишь после этого незнакомец сделал глоток кофе — напиток успел подостыть и человек глотнул крупно, не по-кофейному — и тут же вскочил, схватив себя за горло. Лицо сделалось сизым, глаза глянули, как стеклянные пуговицы, затем в них вспыхнул гнев, сверкнула ярость, но тут же глаза устало закрылись, человек покачнулся и будто вещь упал на пол.

Старики ветхо привстали, засуетились, затем осторожно подошли — незнакомец был мертв.

…ЧЕЛОВЕК ГЛОТНУЛ КРУПНО, НЕ ПО-КОФЕЙНОМУ — И ТУТ ЖЕ ВСКОЧИЛ, СХВАТИВ СЕБЯ ЗА ГОРЛО…

Все обменивались смятенными взглядами, посматривали на недопитую чашку кофе — яд? Или сердечный приступ? Конечно, такого человека не странно, если отравили, но произошло это здесь, в их «Тропической аптеке», где все знали всех, как казалось, чуть ли не тысячу лет. И кто мог подсыпать ему яд в кофе? Чисто физически это мог совершить бармен Луи — бывший боксер и (если верить его собственным намекам) выдающийся соблазнитель женщин, но все знали его скорее как существо сколь глупое, столь и доброе, а в силу того, что доброта в этом заведении сама по себе почиталась глупостью, следовательно, Луи считали полным идиотом. Невозможно поверить, что он отравил бандита из России. И все же на него смотрели с недоверием — а он уже звонил в полицию.

Кто-то глянул даже в окна, на деревья — не угнездились ли в листве представители русской или какой-нибудь другой мафии, какой-нибудь загадочный снайпер, выстреливший из бесшумного ружья тончайшей отравленной иглой. Но там не было снайпера.

В общем, старики бесплодно и бессмысленно суетились вокруг убитого, и только одна старая дама сидела совершенно неподвижно. И хотя сидела она ближе всего к столику скончавшегося, на соседнем диванчике, но краткая агония этого отталкивающего человека не заставила ее пошевелиться, она даже не взглянула на труп, а смотрела, не отрываясь в окна, в синее небо над крышами.

Это отсутствие реакции заставило остальных, в конце концов, подозрительно покоситься и на нее, но все здесь слишком хорошо знали мадам Кору, чтобы допустить мысль, что она каким-то образом причастна к случившемуся.

Между тем, умерший в этом кафе человек вовсе не был русским бандитом. Он не был русским и не был бандитом. И никто не убивал его: не отравил, не выстрелил в него отравленной иглой. Человек умер от сердечного удара, и человек этот был настолько замечателен, что кафе «Тропическая аптека» вполне могло бы украсить себя мемориальной табличкой: «Здесь умер Борис Стойчев, великий болгарский комик, создатель Нового Болгарского Юмора».

Борис Стойчев родился в Габрово, в городе, считающимся столицей болгарского юмора. Этот человек с детства считался мрачным и неприятным, всем (в том числе самому себе) он внушал антипатию, и дети в школе, где он учился, реагировали на него с тем же отвращением, что и посетители «Тропической аптеки». Кто бы мог подумать в те времена, что этот человек, в котором все отчего-то подозревали самые омерзительные свойства, заставит вскоре всю страну захлебываться от счастливого смеха? Но в детстве и в ранней юности Борис Стойчев не шутил, воздерживаясь от шуток просто потому, что считал свое существование самой гнусной шуткой, когда-либо рожденной в Габрово. Он ненавидел Габрово и габровский юмор всей душой и потому поклялся, что создаст юмор, совершенно непохожий на габровский, юмор в корне иной, даже не просто другой, но совершенно несовместимый с габровским. Он мечтал о том, что новый юмор, созданный им, сметет Габрово с лица земли и заставит Болгарию навсегда позабыть шутки, которыми Габрово, словно заразой, пропитало эту солнечную мрачную страну.