Весна (сборник)

Пепперштейн Павел

…НОЧЬЮ СВЯЩЕННИКИ ВЫПЛЫВАЛИ ИЗ ОКОН, КАК МЕДЛЕННЫЕ КОРАБЛИ ОГОНЬКОВ…

Этих священников расстреляли во время Гражданской войны на борту военного корабля. Тела сбросили в море. Их души предстали перед Богом, а в телах поселились «слезы луны». Однако новая оболочка воздействовала на них настолько сильно, что с течением времени эти «слезы» почувствовали себя настоящими священниками. Имея лишь смутное представление о христианстве, они старательно поддерживали огонек в лампаде, своевременно подкладывая туда очередного флюоресцентного полипа (это чудо объяснилось естественным образом). Они выучили

наизусть молитвы из ветхого молитвослова, который затем истлел. Считалось, что они на огромном расстоянии чувствуют тонущего человека или тонущий корабль и поспешают туда темными подводными тропами, чтобы успеть исповедовать и причастить утопающих. Сомневаюсь, чтобы они действительно занимались этим делом. Скорее всего, это красивая легенда.

Во всяком случае, при мне они выплывали из дома только для того, чтобы оплыть его вокруг раз двенадцать. А то и двадцать. Зачем они это делали — трудно сказать. Может быть, смутное воспоминание о крестных ходах? У них было текучее, непроясненное сознание. Я обычно содержалось у них в большой шкатулке и потому совсем не попортилось, только изображение Кремля несколько потускнело. Они вынимали меня иногда, чтобы расчесывать передо мной свои бороды.

«Купите старинное зеркало. В море выловил», — глухо сказал рыбак Федор, выходя из цветущих благоухающих кустов в наступающем вечере. Проходящий человек в стройном сером костюме не вздрогнул, не отшатнулся, а молча вынул деньги, положил меня в карман и пошел дальше, даже не взглянув на свое отражение в купленном предмете. Я впервые почувствовало сладковатую смесь запахов: табака и одеколона. Так я было продано во второй раз. Вскоре я услышало хриплый голос своего нового хозяина. Он обращался к кому-то: «Лелек, я купил тебе старинное зеркало».

Я было вынуто и отразило сначала мужское лицо, а потом женское. Мужское было пересечено кривой усмешкой и шрамом.

— Шутишь? — спросило женское лицо. — Такую дешевку.

— Шучу, — ответил хриплый голос. — Не все ж бриллиантовые носить. А это зато родное, советское. Родную Москву вспомнишь.

Мужчина ухмыльнулся: «Не нравится, Лель? Так я ж его себе оставлю. А тебе вот вместо него — стекляшечка». И он вынул из другого кармана кольцо с камешком.

Так я попало к уголовнику Соленому.

Я познакомилось с его револьвером, у которого была скабрезная кличка Барсучок. Мы часто лежали в одном ящике стола.

— Вам случалось лишать жизни? — спросило я Барсучка.

— Бывало, — признался он. — Порою ментов зашивал. Один раз, помню, старуху замочили. Это я еще у Костыля работал. Шаман был законной закваски. Потом Газырь перенял. У этого рука сикиляла, как псих на прогулке. Он потом у следователя Соснова на допросе усох. Теперь я у Соленого. Нормальный парень. Спокойный. А глаз — сурок, почти как Король был (земля ему пухом).

Соленый с Барсучком часто ходили на дело. Почти всегда и я было с ними — в кармане Соленого. Мы бывали в разных городах, ездили на поездах и на самолетах. Я увидело жизнь. Уютные залы ресторанов, сырые подвалы, мчащиеся автомобили. Я увидело столицу, чье изображение несло на себе. Я увидело люксовые номера гостиниц и подозрительные дачи с собаками. Особенно вспоминается мне одна глухая хаза в еловом лесу под странно поэтическим названием «Шорохи». Вспоминаются темные пьяные ночи, когда в «Шорохах» рыдали гитары и люди осипшими голосами пели песни о несчастной любви, о щемящем чувстве необратимости, когда жизнь гаснет в глазах уркагана, уязвленного злыми пулями мусоров. Пели о неудачном выстреле и удачном ударе ножа.

«…Все плакали, убийцу проклиная. А я в тюрьме сидел, на фотографию глядел — с нее ты улыбалась, как живая…»

Но особенно мне запомнилась песенка о зеркальце:

Зеркальце, ты мое зеркальце В рамочке голубой, Зеркальце, ты мое зеркальце, Солнечный зайчик золотой! Наденька тебя мне подарила, Когда как-то я на дело шел, И сказала: «Возвращайся, милый, И пускай все будет хорошо». И в тот вечер выстрелы звучали Словно музыка вдоль темных улиц, И когда

мы Сизого кончали, Мы друг другу на прощанье улыбнулись. Сизый, старый друг, зачем ты предал? Ссучился ты, гордый уркаган… Следователь сытно пообедал, Пули уходили, как в диван. Мы тот вечер взяли наудачу, Мусоров немало полегло, Я же вспоминал твой взгляд прозрачный И «пускай все будет хорошо». Уходили задними дворами, Длинный хвост не удалось стряхнуть. Впереди все зацвело ментами, Выстрелы нам преградили путь. И теперь ты, зеркальце, разбито, Словно сердце у меня в груди, Что тебя когда-то так любило — Наденька, меня уже не жди. Ты, что это зеркальце держала, Над моей могилой наклонись И, как бы твое сердце ни рыдало, Другу на прощанье улыбнись! Зеркальце, ты мое зеркальце В рамочке голубой, Зеркальце, ты мое зеркальце, Солнечный зайчик золотой.

Соленый расчесывал передо мной пробор, смазывал его бриолином, брился, отирал одеколоном худое длинное лицо. Он аккуратно повязывал яркий галстук в одной из темных комнат «Шорохов», оклеенных рваными старинными обоями. Чистил ботинки гуталином. Проверял Барсучка и бережно прятал его во внутренний карман серой пиджачной пары. Он мыл руки над алюминиевым тазиком. Потом бесшумной элегантной походкой он проходил по малоосвещенному коридору, постукивая костяшками пальцев в высокие двери. Спускался вниз, в большую переднюю, подходил к длинному мрачному зеркалу, вынимал меня и показывал меня ему. Мы отражали друг друга с этим мрачным замкнутым зеркалом из «Шорохов». А Соленый, застыв в неподвижной небрежной позе, вглядывался зачем-то в бесконечность. Постепенно в переднюю спускались остальные — молчаливые, сосредоточенные, с лицами белыми и измятыми после вчерашнего шабаша. Рассаживались по машинам и ехали.

Веселый балагур Гена по прозвищу Струя. Тихий, интеллигентный альбинос Дупло. Угрюмый, но верный Фонарь. Претенциозный Граф в пестром клетчатом пиджаке, с холеными розовыми ногтями на пальцах. Молодые Сережа Полость и Леша Шепот.

…ВЕСЕЛЫЙ БАЛАГУР ГЕНА ПО ПРОЗВИЩУ СТРУЯ. ТИХИЙ, ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ АЛЬБИНОС ДУПЛО. УГРЮМЫЙ, НО ВЕРНЫЙ ФОНАРЬ. ПРЕТЕНЦИОЗНЫЙ ГРАФ, МОЛОДЫЕ СЕРЕЖ А ПОЛОСТЬ И ЛЕША ШЕПОТ…

Однажды Соленый вынул меня из кармана, чтобы поправить сбившийся галстук. Мы были в чьей-то роскошной многокомнатной квартире, куда попали определенно без ведома хозяина.

С нами здесь был только белоголовый Дупло, возившийся над каким-то шкафчиком. Видимо, дело опять шло о бриллиантах, к которым Соленый испытывал пристрастие. На огромном письменном столе горела зеленая лампа. С улицы донесся свист. Уркаганы зашухарились. У дверей столкнулись с входящим мужчиной. Соленый уронил меня на пушистый ковер. На протяжении минуты мне грозила опасность быть раздавленным бестолково топчущимися ботинками. Потом мужчину ударили кулаком по голове так сильно, что он упал.

«Кончить?» — непристойно ухмыляясь, спросил Дупло, вынимая своего короткоствольного Дятла.

«Оставь», — ответил Соленый. Он поднял меня, и мы ушли в быстром автомобиле.

Как правильно говорил Барсучок, Соленый не любил мокрые дела. К тому же он гордился, что не оставляет следов.

На следующий день Соленого взяли в ресторане «Пекин». Он был совершенно спокоен. Барсучок был предусмотрительно оставлен в «Шорохах». Против Соленого не могло быть улик.