Вернись и полюби меня
Шрифт:
Лили стянула влажную куртку, исхитрившись вложить в один-единственный вздох целую гамму недовольства, и осталась в зеленом джемпере – Северус еще ни разу его не видел. На комплимент он, однако, не отважился, хотя и не понимал ее нелюбви к зеленому – этот цвет делал ее красоту поистине ослепительной.
– Ох, очередная глупость… - Лили улыбнулась, протягивая ему куртку, и от этого он едва ее не выронил; повесил куртку над калорифером, чтобы просушить мокрые пятна – но руки его при этом дрожали.
– …так вот – стою я, значит, на пороге, собираюсь
– В том смысле, что она выросла как из-под земли и выдала эту свою фирменную усмешечку и грязную посуду, чтобы я все помыла, раз уж она готовила.
– Она никогда не позволяла тебе принимать участие в готовке, - припомнил он – словно сработала вспышка памяти.
Лили моргнула.
– Ну да, - медленно сказала она, будто хотела что-то спросить, но не рискнула.
– Так что мне досталась посуда. И вот гляжу я на эту полную раковину и понимаю, что мыть это буду лет сто… одним словом – помнишь, как я тебе вчера не дала вернуть вещи на стол?
– О, - он почувствовал, как губы сами по себе растянулись в усмешке – кажется, он разучился нормально улыбаться, - и от ярости, конечно, у тебя вылетела из головы всякая осторожность?
– Да, и перестань так мерзко ухмыляться, ты, гад самодовольный!
– Лили сверкнула глазами, неубедительно рассердившись.
– Одно-единственное дохленькое, завалященькое чистящее заклятье – и вот уже через пару минут в комнату влетает сова с предупреждением из этого поганого Министерства!.. Правда, Петунья взвизгнула, когда увидела сову – хоть что-то вышло хорошее… - добавила она задумчиво.
Северус фыркнул; похоже, он разучился не только улыбаться, но и смеяться.
– А потом мы немного поцапались, а потом я объясняла маме, что стряслось, а потом мы поспорили из-за… - Лили кашлянула, порозовев, и он догадался, что мать спросила, куда она собралась, и ответ ей не понравился, - в общем, Петунья вела себя как последняя… Петунья, вот почему я готова была плеваться огнем, когда ты встретил меня на улице.
– И поэтому ты как-то упустила из виду сыплющийся на тебя мокрый снег, - съехидничал он.
– Да тут и белого медведя не заметишь и продолжишь идти, только чтоб к Петунье не возвращаться, - сказала Лили.
– Сев, а почему мы все еще стоим?
– Вместо того, чтобы?..
– Сесть, разумеется!
– Хм, ну раз уж ты у нас гриффиндорка, - произнес он, одарив стул у письменного стола взглядом, какого заслуживало бы зелье Крэбба или Гойла, - то, коли чувствуешь в себе должный душевный подъем, можешь попробовать укротить вот этот стул – он всегда будет рад гостеприимно уронить тебя на пол.
– Тогда уж проще срезать путь и сразу устроиться на полу, - ответила она, усаживаясь по-турецки.
– Не хочу, чтобы ты подавился, сдерживая смех.
– Да я бы и не стал… сдерживаться, - сказал он непринужденно.
Бог весть отчего Лили отреагировала
– Сев, как же мне тебя не хватало.
Он молчал, не доверяя собственному голосу. Вот уже во второй раз за два дня она к нему прикоснулась – именно к нему, намеренно, не нечаянно и не вследствие каких-то посторонних эмоций. Он мог только смотреть на ее руку – на пальчики, сжатые на его ладони – и думал о том, что ему бы и в голову не пришло даже мечтать, что Лили когда-нибудь скажет: “Я знаю, что ты был Пожирателем Смерти”, а потом: “Мне тебя не хватало”.
– Сядь ближе к калориферу, - внезапно у него сел голос, - у тебя руки замерзли.
– Извини, - сказала она, передвигаясь к обогревателю.
– Ты не обязана… - он осекся: это опять прозвучало слишком жестко. Постарался выровнять дыхание.
– Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто… в доме слишком холодно.
Лили молча кивнула. Северус был уверен, что у нее в голове вертится множество вопросов, но нарочно не стал подглядывать.
– Сев…
Он снова решил выждать – старательно не глядя на то, как Лили закусила нижнюю губу, потому что от этого зрелища чувствовал себя каким-то педофилом. Возможно, на самом деле ей и двадцать один – хотя, если так рассуждать, он все равно получается полным извращенцем – но выглядела она все равно на шестнадцать. И неважно, что сам он выглядел ничуть не старше; главное, что она напоминала ему студентку. А студентки его отнюдь не привлекали – никакой фетишизации школьных мантий и галстуков; наоборот, он терпеть их не мог. При виде подростков в форме он тут же вспоминал о проверке домашних заданий и о недописанных планах уроков – прямая дорога к язве желудка…
– Не знаю даже, с чего начать, - заговорила Лили сокрушенно.
– У меня целых десять триллионов вопросов. А потом еще миллион.
– Квиддич по-прежнему ненавижу, - сообщил он хмуро.
Лили прыснула.
– Чудесно. Значит, их осталось всего десять триллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто…
– Стоп. Хватит.
Она хихикнула – кажется, немного нервозно; потом выражение ее лица переменилось – так поток воды размывает твердую поверхность – и она задала тот самый вопрос, от которого его бросало в холодный пот:
– Ты мне расскажешь про Гарри?
Северус невольно задумался, для чего он столько лет учился лгать опасному психопату – уж не для того ли, чтобы сейчас утаить от Лили, насколько чистосердечно, искренне и жгуче он ненавидел ее никчемного сыночка? Старые привычки вернулись к нему с той же легкостью, с какой уставший человек возвращается вечером в свою уютную постель: пусть вопросы сами диктуют ответы.
– Что ты хочешь узнать?
– Гарри – каким он вырос?
– она стиснула руки; лицо ее казалось жадным, почти голодным.