Вернись и полюби меня

laventadorn

– Министерство следит за домами, не за отдельными волшебниками, - он задумался, есть ли смысл пригнать плашки поплотнее, чтобы избавиться от щелей, но решил, что это неважно. Под его весом сиденье заскрипело, но выдержало.

– Что?! И когда ты об этом узнал?!

– Еще на четвертом курсе. Не думаю, однако, что это бы как-то тебе помогло, - он наконец заметил, что Лили явно боролась с искушением его придушить, - поскольку твой дом – место жительства магглов. За ним наблюдают.

– Все равно ты должен был сказать, - проворчала она, вытирая лицо бумажным платком – он понадеялся, что на нем не было пыли.
–

Я всегда думала, что они – ну, я не знаю, следят за нашими палочками?.. Так ты поэтому можешь колдовать на улице, и тебя не ловят?

– Да. Министерство ленится отслеживать каждого.

– Представляю объемы бумажной волокиты, - вздохнула она.
– Значит, я могу… - она вытащила из рукава волшебную палочку, одарив Северуса наполовину застенчивым, наполовину дерзким взглядом, от которого у него дрогнуло сердце, и вывела в воздухе сложную вязь петелек. Из ничего вспыхнула горсточка миниатюрных огоньков-колокольчиков – словно заискрилось сошедшее с небес созвездие.

Северус молча вытряхнул на стол цветные карандаши из стеклянной банки и протянул ее Лили. Повинуясь движению ее палочки, золотистые огоньки запорхнули внутрь; закрутив крышку, она водрузила банку на комод. Стекло приглушенно светилось – но грело оно гораздо лучше, чем сияло.

– Надеюсь, обойдется без пожара, - пробурчал он, хотя точно знал, что ничего не загорится: у Лили было такое же инстинктивное чутье на чары, как у него самого – на зелья.
– Никогда раньше такого не встречал.

– Я в основном работала над новыми чарами, пока… ну, ты понимаешь, - сказала она тихо.
– Мне… никогда не нравилось драться. Я не очень-то умею… причинять людям вред.

– Конечно, не умеешь, - пробормотал он отстраненно – так, словно находился от нее бесконечно далеко, так же далеко, как должна находиться звезда, чтобы казаться не больше мерцающего огонька в банке из-под карандашей.
– Видимо, эти чары предназначались для того, чтобы согревать волшебника в ситуации, когда его безопасность зависела от незаметности.

– Да, - призналась Лили еще тише, чем прежде.

– Просто блестяще, - Северус и правда так думал, хотя голос его звучал глухо – словно он говорил по самой длинной в мире телефонной линии.

– Комплимент принимается. Эти чары спасли много жизней.

В ее голосе не было осуждения. Северус мог только гадать, взбесился бы он или был ей признателен, если бы не отключил эмоции.

– Сев?
– спросила она. Он оторвался от созерцания звездочек и перевел взгляд на нее – она все еще наблюдала за банкой; огоньки крохотными точками отражались в ее глазах.

– Как думаешь, отчего мы здесь? То есть – как по-твоему, почему мы вернулись назад?

– Не знаю.

Это заставило ее на него посмотреть. В полумгле – комнату освещала лишь его убогая настольная лампа да мерцание ее звездочек – глаза Лили казались темными, столь же темными, как глаза ее сына в сумраке хижины, когда ночь была так же беспросветна и безбрежна.

– Но ты думал на эту тему, - сказала она.
– Поручиться могу. Я тебя знаю – ты точно думал.

Северусу невольно пришло в голову, что она, возможно, собиралась сказать “я тебя знаю” и ограничиться этим. Мечты, мечты. Насколько хорошо она его вообще помнила? Целых два года – два года, когда они заканчивали школу – Лили его игнорировала, словно он сгинул с лица земли, и искала общества его неприятелей.

Он измучил себя до слепого бешенства, недоумевая, нарочно ли она так поступает, а если да, то зачем ей это. Хочет ли она его забыть? Что-то продемонстрировать? Доказать, что он ей не нужен – что она не скучает и о нем больше не думает?

Сам-то он о ней думал всегда. Даже когда пытался ее ампутировать, вырвать из сердца – день за днем, год за годом после того, как закончилась эта дружба – все равно помнил о Лили, возвращался к ней в мыслях, пытаясь представить, какой она нынче стала. Даже когда боль от потери переросла в его сердце во враждебность – все, все вокруг все равно было завязано на нее, на Лили; а когда буря чувств – эта неожиданная вспышка лютой ненависти – наконец истощила себя и улеглась, он осознал, что и это тоже было лишь преображенное горе. И в голове его, и в сердце словно наступил рассвет после ночной грозы: все осталось по-прежнему, вымокшее и потрепанное, но целое и неизменное; небо и земля, как и раньше, на своих местах.

И сколь же горьким оказался этот урок: оказывается, если ты пустил кого-то в свое сердце и отвел для него место – вытравить его оттуда уже не удастся. Сквозь разлуку, предательство и смерть – какая-то частица все равно уцелеет, вечная, незыблемая и непоколебимая, как звезды.

– Сев?
– Лили подтолкнула его ногу своей.
– О чем ты задумался?

Он мог только глядеть на нее, поднимаясь мыслями из своих дальних далей – из тех дней, когда он жаждал лишь одного: чтобы сердце поскорей остановилось, даруя ему покой – и постепенно возвращался к настоящему.

– Я совсем не понимаю, что творится у тебя в голове, когда ты так замираешь. Это та окклю-штука, о которой ты говорил?

– Да, - у него пересохли губы.
– Я думал над тем, отчего я здесь – но совершенно не представляю, отчего здесь ты. Точнее говоря, я размышлял над тем, почему вернулся именно в это время – но что касается того, почему я вообще вернулся…

– Значит, и у тебя никаких знаменательных дат, да?
– сказала она негромко.
– Что ж, в таком случае – не поделишься своими соображениями?

– Есть, конечно, тот факт, что через две недели ко мне перестанут применяться ограничения на магию для несовершеннолетних. Однако не думаю, что на этом все.

– Согласна – они тебе и так не больно-то мешают. А “не все” – это что именно?

Он ткнул за спину волшебной палочкой – календарь отцепился от стены и поплыл по воздуху.

– Видишь кружок?

Лили кивнула, изловив календарь.

– Не знаю, что он означает, но уверен, что это что-то важное, раз я потрудился обвести дату, но не оставил никаких заметок.

Лили моргнула.

– А почему тогда важное? Я бы решила, что все как раз наоборот, раз ты ничего не записал.

– Потому что я думал, что и так не забуду. И еще – потому что вернулся сюда, - он обвел взглядом комнату, стараясь ни на чем не останавливаться; внутри послушно всколыхнулось привычное отвращение.
– Я бы не стал приезжать домой без веских на то оснований – равно как и обводить дату на календаре.

– Так почему ты все-таки вернулся?
– спросила Лили.

– Я же только что сказал, что не знаю, - он прикусил язык, чтобы не ввернуть что-нибудь едкое на предмет ее умственных способностей – что наверняка сделал бы, окажись на месте Лили кто-нибудь еще.