Вернись и полюби меня
Шрифт:
Начиная ежиться от холода, она не спеша прошла по подъездной дорожке и вернулась в дом, окунувшись в тепло, как только переступила порог и затворила за собой дверь. Чувствовала она себя при этом странно – словно в голове должны были бушевать мысли и бурлить эмоции, но там оказалась лишь чудовищная пещера, наполненная одной пустотой.
Лили будто заново увидела Сева – как он стоял у ворот к ней спиной, и только рождественские гирлянды мигали в окружавшей его черноте. В тот момент, когда он собрался тебя убить, я перестал быть Пожирателем.
–
Она подняла взгляд – мать стояла у двери, ведущей в столовую. В неверном свете прихожей было трудно разобрать, в каком она настроении. Лили снова собралась с духом.
– Да, мама?
Немного помолчав, мама заговорила – негромко и торопливо:
– Я не хочу, чтобы ты общалась с этим мальчиком.
Ничего неожиданного - но у Лили все равно кольнуло сердце. “Ну вот, - подумала она понуро, - попытка решить нерешаемое уравнение имени Северуса, дубль второй”.
– Мам, пожалуйста, давай не будем больше об этом…
– Лили…
– Ты же знаешь – мы будем общаться, несмотря ни на что, - произнесла она как можно мягче и спокойнее: ее мать была не из тех родителей, которые всерьез мешают дочерям встречаться с друзьями.
– Знаю, - ответила мама, и на этот раз в голосе ее было что-то болезненное, почти… страх. Лили невольно ощутила раздражение, но усилием воли подавила это чувство.
Мама вправе опасаться Сева, он и впрямь кажется зловещим. Она просто не знает, что он ни за что не причинит мне вреда, и это не ее вина.
Лили сама когда-то этого не знала и его боялась – и одновременно боялась, что его вот-вот схватят и отдадут дементорам. Но после той битвы, когда он ее спас, из двух ее страхов остался только один. Потому что тот, кто рискует ради тебя жизнью, тебе не враг.
– Лили… - сказала мама и осеклась. Лили устремилась к ней через всю прихожую и крепко обняла, уткнувшись носом в аромат гардении и апельсинов.
– Все хорошо, мама, - пробормотала она.
– Нет, не все. Лили, ты повздорила с этим мальчиком полгода назад – даже не думай, я не забыла, как обстояли дела в начале лета – потом прошлой ночью я обнаруживаю, что ты плачешь из-за ребенка, а затем вдруг оказывается, что вы с ним – с Северусом – помирились?.. Здесь точно есть какая-то связь, я уверена.
Лили невольно поморщилась – попыталась это скрыть, но не успела; мама заметила и впилась в нее глазами – требовательно, почти отчаянно.
– Лили, пожалуйста, скажи мне правду, - попросила она грустно. Лили почувствовала слезы в уголках глаз; сморгнула их – и едва не проиграла эту битву, когда мама осторожно коснулась ее лица.
– Он лучший лжец, какого я только встречала – ему бы я поверила. Но ты… даже если бы я не была твоей матерью – ты краснеешь, когда врешь.
– Рыжие легко краснеют, - пробормотала Лили, скривившись.
Мама улыбнулась – мимолетно, будто не замечая этого; ее палец легонько выписал круг на щеке дочери.
– Лили – правду.
Лили закусила губу; глубоко вдохнула – воздух наполнил легкие, распирая грудь; и наконец вытолкнула
– Я… не могу, мам. Не могу рассказать.
Мама не сводила с нее глаз.
– Я бы честно хотела – очень-очень – но не могу. Это, - поколебавшись, она все-таки продолжила, - это связано с моим миром – с магией. Я ничего не могу тебе рассказать.
Про себя Лили взмолилась: ох, только бы в этих словах оказалось достаточно искренности, чтобы лицо ее не выдало. Парадоксальность этой ситуации от нее не ускользнула: два года она мечтала – тысячи и тысячи раз – чтобы мама была жива, чтобы с ней можно было поделиться миллионом пустяков про Джеймса и Гарри, даже рассказать насчет Северуса – что она всерьез опасается за его душу, во всех возможных смыслах… И вот ее желание исполнилось, но она не может ни о чем даже заикнуться.
Нежно, бережно мама убрала Лили за ухо выбившуюся прядь волос.
– Ты все еще моя доченька, - сказала она так печально, что у Лили защипало глаза, и к горлу снова подступили слезы.
– Возможно, колдовать я и не умею, но если кто-то – кто угодно – захочет навредить моей доченьке, он очень горько пожалеет, что твоя мама именно я.
Лили улыбнулась сквозь нахлынувшую боль. Ах, если б только все было так просто – а ведь когда-то ей казалось, что так оно и есть…
– Мамочка, ты у меня самая лучшая, - сказала она дрожащим голосом и прижала мать к себе покрепче, чувствуя, как та обнимает ее в ответ.
– А ну кыш убираться на столе, - мама отпустила ее и подтолкнула к ведущей наверх лестнице.
– Кажется, нам крупно повезло, что твой Северус не возник в центре столовой и не перебил весь парадный фарфор.
Лили поцеловала мать в щеку и взлетела по ступенькам, думая, что если б только ее родные хоть раз в жизни видели аппарацию, они бы сразу догадались, что Северус забрался в комнату через окно.
***
Северус приземлился на очередную ни в чем не повинную урну – та покатилась по переулку, изрыгая содержимое – и несколько мгновений просто лежал на холодной мостовой – снизу что-то мокрое, сверху капает другое что-то мокрое – не обращая внимания на оставшуюся в морозном воздухе мусорную вонь. Он сам чувствовал себя как эта урна.
Я был Пожирателем Смерти.
Я знаю. Узнала еще тогда, когда ты меня спас.
О Боже, его сейчас стошнит. Его уже много лет как не тошнило ни от чего, кроме самых изощренных пыток.
Но это и есть пытка.
Он умудрился все-таки не расстаться с обедом – в основном потому, что переварил эти свиные шкурки еще несколько часов назад; несмотря на то, что только что случилось – на то, что он только что узнал – Северус на самом деле основательно проголодался. За исключением тех лет в Хогвартсе, в молодости он никогда не ел досыта – а потом, когда стал вероломным предателем, довольно быстро усвоил, что иногда наедаться просто непродуктивно, а иногда, наоборот, лучше воспользоваться подвернувшейся возможностью и не слишком… привередничать.