Верховный Издеватель
Шрифт:
Монстры лезть не спешили, но всё вокруг ревело, а фонарик по-прежнему оставался единственным источником света в вибрирующем "подземелье".
– Интересно, а "шторм" и "штурм" не от одного слова произошли?
Кирилл был не специалист в филологии - но порадовался, что Ромка и в опасности ничуть не утратил извечного любопытства.
– Исследователь! Профессор!
– потормошил он брата за плечи ("Ой, хоть ты не тормоши - и так качка. Ты меня ещё больше раскачаешь" - полушутливо пропищал тот).
– Если б тебя вели на казнь,
– А есть ли связь между "казнью" и "казной"?
– Е-есть!.. И шторма со штурмом, и казни с казной, и идиота с идеей.
– Ну, уж идиота с идеей вряд ли!
– засмеялся Ромка.
– Почему! Где идея, там и идиоты... которые её обязательно исказят.
– А между казнью и казной тогда - какая связь?
– Большая! Ты что: и то и другое относится к власти! "Наказывать" - значит, "править": такой изначальный смысл. "Наказ" - это "закон". "Казна" - это то, чем власть владеет. "Казённый" - значит, принадлежащий власти.
– А "казнённый"?
– переспросил Рома.
– А "казнённый"... значит, теперь уже то-очно не принадлежащий власти! Отправленный в мир иной.
– Получается, казнь лишает казну людей!
– сделал парадоксально-логичный вывод Рома.
– Зачем же тогда царь казнит, если у него от этого меньше "казны"?
– Спросил бы ты у него сам в том сне?
– Так он бы мне ответил: "Казню, потому что я - царь"!
– Ну, вот видишь - ответил.
– Вот как раз он– то, по-моему, самый большой идиот! Самый главный!
Когда страшно, не важно, о чём говорить - лишь бы говорить.
– А вдруг этто ваш царь Веру там, без нас, казнит?..
– вмешался Саша.
– А мы-то ладно... Чай не утопнем!
На средней палубе, куда наконец поднялись, в коридоре везде горел ровный свет. Но регулярные белые всполохи за стёклами были гораздо ярче его. Удивительный контраст внутреннего и внешнего. Похоже на космический корабль, проходящий сквозь метеорный поток.
Вся надежда - только на правый борт: может, хоть там виден берег. Но... глянули в окно - только молния выросла мёртвым кустом прямо из воды. Ослепила всех и отпечаталась на внутренней стороне век. Никакого берега. Нервный световой зигзаг, а за ним - ничего. Мёртвая магниевая вспышка в полной пустоте. Только пласт низкого неба и пласт воды бесконечно уходят в дым, сближаясь, как тиски. Пространство, как смоделированное в компьютере, из трёхмерного постепенно, но неуклонно становится двумерным. Скоро небесно-земные челюсти совсем сомкнутся и расплющат нас. Молнии, соединяя их заранее, уже предчувствуют это и бесятся от радости. Какие-то пьяные гиганты там и тут утробно и надсадно урчат в тучах, будто их неудержимо рвёт. Тоже от качки?
Может, всё-таки Небо и Земля раскачались - а не один только маленький теплоход... "И силы небесные поколеблются..."(1). Веришь и не веришь собственным глазам. Почему столько воды... и почему так темно!? Фосфорные угличские часы Кирилла (он
Первое - не рассвело. Как бы ни были густы тучи, но ведь по-любому в шесть утра в летнюю пору - практически уже день-деньской. Пока же нет ни намёка на свет или полусвет, неизбежный даже во время самой сильной утренней грозы. Вспомнилось из Толкина: "На следующий день не рассвело". И всё. Лаконично и просто.
Второе. Отплыли от Череповца вчера в шесть вечера. Сколько ж мог занять путь по Рыбинскому водохранилищу!? Оно, конечно, огромное, но всё же не до такой степени, чтоб плыть по нему ровно полсуток и до сих пор так и не приблизиться к противоположному берегу! По расписанию, ещё в 4.00 должна быть короткая техническая стоянка в порту, носящем символичное название Волга, а за ним начинается уже обычное волжское русло, совсем не похожее на море! Неужто и вправду весь мир затопило?.. Правда оказалась хуже вечерних фантазий?.. И бесстрастные корабельные часы на стене пунктуально подтверждают, что сейчас шесть...
(1). Лк. 21, 26
7. Битва в небе и на земле
Смотри, Господи: крепости от крепости - страх.
Мы, Господи, дети у Тебя в руках.
Научи нас видеть Тебя за каждой бедой.
Прими, Господи, этот хлеб и вино,
Смотри, Господи, вот мы уходим на дно...
Научи нас дышать под водой.
Б. Гребенщиков
Кто-то упорно дёргал и терзал пергаментный лист неба, усиленно и с треском отрывая от него какую-то печать, которая всё не хотела отрываться. Небо колыхалось и дёргалось.
Носовой салон был единственным на средней палубе, где не горел свет. В таинственной темноте он казался какой-то старинной астрономической обсерваторией. Его широкая стеклянная дуга позволяла обозревать весь плывущий навстречу горизонт, на 180 градусов. В свете молний как-то совсем уж "не в тему" мерцало полированное пианино. Оглушительно щёлкал за окнами корабельный флаг, как цирковой бич. И разыгрывалось представление: Светопреставление? Все вчетвером прильнули к хрустально-зернистым от брызг стёклам. Молнии казались следами стекающих капель, а следы капель - отпечатками молний.
Такие ночи, как сегодняшняя, в народе называли "воробьиными": когда от вспышек светло, как днём. Когда молнии прыгают, как воробьи. Играют многозарядно и припадочно. Когда Илья - в небе, а бесы в панике - везде. Когда в крошечной деревенской избе равно страшно от сил небесных и сил подземных. Но здесь...
– здесь, к сожалению, не изба! Здесь ещё и силы подводные.
– Интересно,а какая тут глубина и сколько до берега?
– прикинул вдруг Ромка.