Верховный Издеватель
Шрифт:
3. Отложенный разговор
Есть ещё миг. Малый, но срок,
Пока не спущен курок...
А. Макаревич
На следующий день грандиозность Кирилло-Белозерского кремля - монастыря монастырей, даже большего по площади, чем сама Лавра!
– отвлекла Кирилла от его внутреннего смятения.
Казалось, за этими сверхнеприступными стенами вообще всё мирское уже неактуально. Этот замок Господа Бога (иначе не назовёшь!) по суровой мощи аскетичного облика был совершенно несравним с вечным праздником Лавры или Ипатьева. Он отличался
– Монахи за нас молятся, но мы – не монахи!
– напомнила вдруг Вера, многозначительно сжав ему руку на экскурсии.
Ну, спасибо! Приземлила с небес на землю. И опять "мы"...
Кирилл читал "стихи" Веры - и ему становилось всё более тошно.
"В чём же вечный вселенский секрет... банальности? Тайна как раз того, в чём, по определению, не может быть никакой тайны. Вот почему сами мы, будучи людьми, мягко говоря, не сильно оригинальными и до пошлости предсказуемыми, бежим, как от дурного запаха, от банальности чужих фраз и поступков? Нет ничего более несовместимого с любовью и даже просто симпатией, чем банальность. Уж скорее ненависть перейдёт в любовь, чем скука!
Две гордыни сталкиваются и отскакивают? Одинаково заряженные частицы отталкиваются друг от друга? Или мы просто всю жизнь отчаянно ищем того, чего в нас нет. А если встречаем то, что, по определению, есть в каждом, нас мутит от помноженной, возведённой в квадрат скуки. А помноженная скука - это уже тоска!"
Я хочу любить и быть любимой.
Без любви жизнь человека - пустыня.
На Земле и Небесах любовь необходима.
Боже, я кричу, дай мне любовь,
Если надо, я пролью за неё свою кровь!
"Господи, да так она никогда не найдёт любовь!
– чуть ли не с ужасом подумал Кирилл.
– Есть графомания в поэзии - и графомания в чувствах. Как в переполненную бочку уже ничего не нальёшь, так в полном графине графомании настоящему просто не найдётся места".
Шаблонные фразы не становятся менее шаблонными, если их зарифмовать. Наоборот, делается безотчётно тоскливо от какой-то, увы, не литературной (если бы только!), а глубоко человеческой подмены. Неужто это ВСЁ, человече, что ты можешь сообщить себе подобным? "От избытка сердца говорят уста". Подмена в творчестве отражает подмену в душе: "любовь-кровь", похоже, напрочь вытесняет из жизни любовь... И вот это уже, действительно, "пустыня"!
Говорят, любовь - это чудо. Но в том-то всё и дело, что есть чудеса - и лже-чудеса. Вера в форме невроза порождает и "любовь" в форме невроза. От того и от другого одинаково хочется бежать - это инстинкт самосохранения. Фантомные чувства пугают нас, как привидения. Ненастоящая жизнь равносильна смерти. Человек борется вовсе не за выживание, - как животные, как вчерашняя лошадка, - а за сохранение Личности. Личность же, по определению, может быть только подлинной. Подлинный Бог, подлинный друг, подлинная любимая....
А тут! Погонишься за новыми впечатлениями - наступишь на старые грабли.
Так и хотелось крикнуть:
"Ну что у нас за жизнь такая, люди! Вырвавшись из одной ловушки, тут же загоняем себя в другую. Прям без передышки! Вот стоило только этой Вере спастись от выдуманной веры - чтоб так сразу вляпаться
То, что она "выдуманная", у Кирилла теперь не было сомнений.
"Нафантазированная "Подлинно-Истинная церковь"; нафантазированная "малая церковь" - семья!.. ну да! непременно с человеком, которого ты видишь первый раз в жизни. И за что это она сама себя так мучает!
Жаль и хочется помочь, да ведь не притворством же! Ни один человек не может дать то, чего у него нет. Если б я вообще никого никогда не любил, то, наверное, ещё бы мог поверить, что иногда "любят" вот так - одним умом. Что это "воля Божья"... Но то, чего требует бедная Вера - это воля... какого бога? Опять нашего старого знакомого?"
Первый раз Кирилл попал в такую ситуацию. До этого он знал только ту неразделённую страсть, когда он любил, а его - нет. Думал, если наоборот - это легче, оказалось - гораздо тяжелее. Неприятно быть предметом чьей-то страсти! Неприятно вообще быть предметом. Вроде, аксиома - а вот и она познаётся только опытом.
В нашем мире подмен всё время идёшь по минному полю. Страсти - и свои, и чужие, - взрываются там и сям, как "растяжки". Обезвреживать их умеют, кажется, только сапёры-аскеты - но их единицы на всё мироздание. Тяжко без карты! Минируют все и всё, без всякой системы... и каждый из нас сам изнутри тоже заминирован.
Но ясно одно: страсти - не любовь: особенно несомненно это видно со стороны (сами в себе мы это различие распознаём задним числом, уже подорвавшись). Главное содержание всей нашей жизни, её главная формула - крайняя необходимость любви при крайнем неумении любить. Эта крайняя необходимость любви - единственная движущая сила жизни, единственный её подлинный стимул. Эта возможная невозможность– единственная цель... "Невозможное человекам возможно Богу".
Любовь - самое сверхъестественное, что только есть на свете. Она, действительно - "сверх" всего, к чему мы привыкли в обыденной жизни. Но тут... тут атака "влюблённостью". Авианалёт.
Нет ничего отвратней Подмены... не только образа Бога, но и образа человека-избранника в нашей душе.
Подмена хуже измены.
Вот ты ищешь-ищешь всю жизнь Единственного Бога, а находишь... того, кого в псалмах называют чуждым. Ищешь-ищешь единственного в твоей жизни Человека и находишь... бесконечно чужое тебе существо. Мы все друг другу - ближние, но всякий раз, чуть только речь заходит об одном исключительном ближнем, претендующем на единственный трон, катастрофически часты ошибки. Ближний - он и есть ближний, но стоит лишь сотворить из него кумира (или ему из тебя), как он сразу же становится чужим.
Однажды кто-то сказал: "Как бы хотелось запретить в себя влюбляться! Знак повесить дорожно-запретительный, что ли!? Если б в меня не влюблялись, я бы любил".
А пока человек не нашёл себя, он хватается за соломинки... нет, даже и не за окружающих, а за свои фантазии о них. Заодно - за свою фантазию о Боге. О Его воле. А ты со стороны растерянно смотришь и не видишь, где же в человеке человек, чтобы его полюбить. Есть его всеобъемлющая самофантазия - но где он сам? Раз даже он себя не нашёл, как же тебе его найти? Вообще... где же в нас мы: самый главный вопрос! "Господи, дай нам Тебя и себя отыскать".