Верховный Издеватель

Рощектаев Андрей Владимирович

Ребята засмеялись. Над ними взошло облако такое ослепительное, что даже смотреть больно. Целую Антарктиду кто-то вознёс в небеса. На земле - жара, а вверху - холод и льды. Царство Деда Мороза. Не в Устюге его дворец, а вот здесь, прямо над ними. Жара морозу не помеха! А под облаком тополиный снег идёт. И голова на солнце плавится. Облако забыло закрыть солнце и вместо тени посылает ещё дополнительный свет.

– Эй, облако-облако, было б ты моей кепкой, - мечтательно обратился к нему Санька.
– Я же, дурак, кепку забыл!

Вот напечёт мне голову - буду совсем дурачком!

– На тебе! Чтобы не был совсем дурачком!
– надел на него Ромка свою кепку.

– Спасибо. Лето, конечно, хорошее время... но летом, блин, тебе голову жарят, и летом около тебя всё время кто-то летает. А я люблю, чтоб около меня никто не летал. Объявить бы какое-нибудь лето нелётным сезоном! Или сделать вокруг меня "бесполётную зону".

Июньские жуки, как летающие брошки, своим зелёным золотом оживляли пейзаж, а деловитым гудением - эфир. Санька ловко зачерпнул одного на лету кепкой.

– Кепка твоя, так что и добыча твоя!
– протянул он Ромке живой подарок.

– Ух ты! Краси-вый!..
– пригляделся Ромка.
– А что с ним делать?

– Что хочешь, то и делай... Хочешь - отпусти, пусть летает. Хочешь, себе оставь.

Ромка подумал и отпустил. Санька без сожаления проводил пилота взглядом.

– Небо ползёт, - выразился он.

– Может, облака ползут?

– Ну, это я так сказал, чтоб короче было.

Александр Сергеевич не был великим поэтом, в отличие от своего тёзки, но, кажется, был гением общения.

Река, как огромная ящерица, играла на солнце светло-буроватыми чешуйками. Как ни странно, от своей непрозрачности она казалась ещё красивей и искристей.

– Чайки под нами летают, - заметил Ромка.

– Чайники летают!
– переделал Саша.
– Э-эй, чайники, приве-ет!
– замахал он.

– Чайники ловят рыбу?.. это интересно. Чай с рыбным экстрактом я ещё не пробовал.
– сказал Ромка.

В небе, как иллюстрация к их разговору, вдруг появилось облако-чайник - с чётко обрисованной фаянсовой крышечкой, с коротким носиком.

– Сейчас оно будет нас поливать!
– воскликнул Ромка.

– Не-е, не будет, чувак. Потом - может... Но мы ещё выкупаться успеем, - заверил Санька.
– Вот здесь я вам щас покажу, где удобно спуститься, - вошёл он в роль экскурсовода.

Ослепительно-жёлтая сурепка по склонам ювелирной сканью обрамляла огромный лазурит реки. Тропинка рождалась в золоте и спадала сквозь него по желобку.

А из чайника всё-таки брызнуло, когда они спустились. Так что купались уже под лёгким "укропом" и в волнах.

– Чай не утопнем!
– с заговорщицким глубокомыслием, как будто подмигивая, объявил Санька и так же "глубокомысленно" задохнулся смехом от этих кодовых слов.

Часто бывает, что к мальчишке привязывается чья-нибудь фраза (и интонация), вызывающая неизменно бурную весёлость. Он повторяет её к месту

и не к месту как свою личную поговорку.

– Чай не утопнем!
– с ещё более уморительной интонацией повторил Саша.

Плюх!
– игрушечный шторм. Для детей и волны детские.

Плюх!
– доброе притворяется сердитым, но не очень-то старается, зная, что ему всё равно не поверят.

Плюх!
– и барашек приподнимает тебя.

Плюх!
– и подбрасывает в этом замедленном водном родео.

Плюх!
– река играет в большое море, а смешные барашки - в могучих буйволов.

Каким бы тихоньким ни был мальчишка на суше, в воде, да ещё и в компании другого такого же мальчишки он становится хохочущим ураганом. Он где-то там, в эпицентре брызг, в циклоне смеха. Его можно, скорее услышать, чем толком разглядеть.

После купания и короткого дождя жара наваливается сильнее. Какой-то момент идёшь по миру - просто как сквозь гигантскую печку. Это даже не то слово "жарко", а горячо. Потом пекло постепенно опять переходит в обычную, земную жару - тяжёлую, но терпимую.

Ветер - кислородная подушка: в самый раз дышать после жары. Только летом постигаешь две простейших, но сильнейших радости. Они называются Воздух и Вода. Нет ничего вкуснее глотка воды в жару и глотка свежего воздуха вечером, когда жара спадёт... Вот она жизнь! Во всём своём вкусе и чистоте. От стрекотания кузнечиков, казалось, вибрировал весь мир. Работал на солнечных батареях.

– Это они машину на сигнализацию поставили.

– Ага, и забыли, как выключать!

– А от реки колбасой пахнет, - потянул вдруг носом Санька.

– Скорей, наверно, рыбой?

– Ну да, конечно, рыбой... и колбасой.

– Угощайся... как раз колбасой!
– неожиданно протянула Саше Марина.

– Спа-сибо!
– без комплексов, сразу взял мальчик.

Проплыла мимо чуть нарушенным кильватерным строем эскадра уток.

– Зырь-зырь, как утки прикольно ныряют! Прямо кверху попой салютуют - попа такая, как башня становится!.. и лапами быстро-быстро так перебирают. Вот жизнь утячья, а! Утонуть не могут, даже если б сильно захотели. Нам бы так!

– Чтоб кверху попой можно было плавать? И там, внизу, лягушек есть?
– уточнил Ромка.

– Да, чувак, я тебя даже лягушатиной угощаю - в обмен на колбасу. А вон, кстати, и лягушки!

Действительно, ребята набрели на целый прибрежный лагерь амфибий. Одни его обитатели были ярко-зелёные, как свежие огурцы, другие - потемнее... цвета огурца уже маринованного. Целые грядки вдоль берега! Издали всё зелено, как от травы. Поближе подойдёшь: плюх-плюх-бульк... Чем-то похоже на клавишный инструмент. Или на старую пишущую машинку: каждая лягушка - одна буква-клише, и все вместе печатают какой-то текст на речном листе. Тут уж не вилами, а лягушками по воде писано.