Верховный Издеватель

Рощектаев Андрей Владимирович

– Река тоже зелёная, как лягушка, и такая же пупырчатая. А где тени облаков - там полосатая, как арбуз, - сказал Ромка. Если бы он был героем маминой повести, то наверняка вспомнил бы свой "глобус".

– Мам, а ты же мне рассказывала как-то одну легенду, что лягушки произошли от войска фараона?

– Да, а что?

– Получается, если фараон стал змеем, а его воины стали лягушками... то он теперь своим же войском питается, - сделал вывод Ромка.

– Как все диктаторы!
– заметила Марина.

– Почему?

– Ну, так уж все диктаторские государства на свете устроены:

кто в кого поверил, тот тому и пища. Помнишь, есть даже такие слова в покаянной молитве: "Да не буду брашно чуждому".

– Ну да. В смысле: "не буду пищей чужому", да мам?
– перевёл Ромка.
– А ведь древнее Египта государств, кажется, не было?
– спросил он, разглядывая лягушку.

– Ну, вроде бы, считается, фараоны - создатели самого первого царства на Земле: можно сказать, "отцы" Государства. Помнишь из учебника истории - древнейший барельеф: фараон Верхнего Египта держит за волосы побеждённого правителя Нижнего и ещё поднял над ним дубинку. То ли зашибить собрался, то ли просто торжествует. По-моему, вот это и есть - самый яркий символ Государства на все века: лучше уж никто никогда не придумал. Обязательно на колени, обязательно за волосы и обязательно дубинкой - куда ж без неё. Фараон - первый "земной бог". И "бог" бьющий, "бог", держащий за волосы.

Марина, отвлёкшись, подумала было, что Саша, наверное, слушает такой "летящий" диалог и смотрит на его участников почти как на ненормальных... но он смотрел почти с восхищением.

– Вы всё чё-то такое прикольное говорите.

– А у нас свои секреты, - махнул рукой Ромка.
– Но... от тебя секретов нет. Ты уже наш человек. Да, мам?

– Да!
– просто согласилась Марина.
– Наш.

– Прикольно, что мама может быть другом своему сыну! Я такое ещё никогда не видел.

– А у тебя что в семье - не так?

– Ха... весь прикол в том, что у меня как бы семьи нет!

– Как нет?

– Ну, я так-то детдомовский. Вот так! А что, не думали? Я здесь ща пока на каникулах... типа на побывке.

Санька огорошил новых друзей нарочито прозаически озвученной новостью.

У него не было ни особого "детдомовского выражения лица", ни ярко выраженных повадок, отличающих его от мальчишки с обычной судьбой... Только постепенно раскрывалась в общении какая-то неуловимая "взрослая" грань: уверенность повидавшего жизнь человека - ставшего "старше" своего возраста. Может, в чём-то даже старше комфортабельно устроившихся взрослых. Рассудительный, порой даже слишком... на словах. По поведению - мальчишка мальчишкой! Видимо, одно другому не мешает.

– Слушайте, вот вы со мной общаетесь, а потом ведь икать будете.

– Почему?

– Ну, я вас теперь часто вспоминать буду.

– Да?
– обрадовался Ромка.

– Ага! Особенно когда уроки буду готовить.

– А причём здесь уроки?

– Да притом, что когда я сажусь за уроки, я думаю о чём угодно, только не об уроках!

– Слу-ушай... я тоже!
– сделал вдруг открытие Ромка.

– Близнецы-ы!
– иронически протянул Саша.

– Сиамские, - добавила Марина.

– Сиамские

кошки бывают!
– возразил Саша.
– Не-не-не, тёть Марина, мы не кошки.

– Мы - ко-ты!
– гордо вставил Ромка.
– О... а вот как раз один наш друг идёт!

Действительно, на запах колбасы пришёл кот.

– Восход пушистого кота!
– Ромка поднял его, глядя против света.
– И... заход кота! О-о... а представляешь, все на свете были бы мышами, а на небе каждое утро восходила бы гигантская кошачья морда?

– Прикольно было бы, - отреагировал Санька.

– Только не мышам, - уточнил Ромка.

У мышей нет молитвы: "Да не буду брашно чуждому". Они просто - брашно! А где-то есть и "чуждый"?

– А вон там что это за чёрный человек над всем городом стоит с рукой "хайль Гитлер"?
– спросил вдруг Марину Саша.

– Это Ленин!

– Ленин? А я его чё-то не узнал. Долго жить будет!

Кострома - город особенный. Простые-то памятники Вождю стоят на всём постсоветском просторе, но только здесь Ленин захватил пьедестал от монумента 300-летию Романовых. Был Царь - стал Вождь: царь-вождь, вождь-царь. Вождь ведь куда-то ведёт: само слово обязывает вести.

– Ну, я так-то с ним лично как бы не знако-ом...
– продолжал Саша.
– Знаю только про него один прикол: "Дедушка Ленин очень любил сироток и делал всё, чтобы их было как можно больше!"

– А знаешь, ведь ты узнал о нём всё самое главное, - серьёзно сказала Марина.
– Он оставил сиротами больше детей, чем кто-либо другой на Земле. И вся Россия с ним стала сиротой - без Отца.

Солнце, в отличие от кота, не восходило, а вовсю клонилось к закату. Июньский день прошёл поразительно быстро и уже спешил нырнуть в воду, как лягушка.

В отличие от Маленького Принца, мы смотрим на закат не только когда грустно, но и когда светло на душе. Закат - это какой-то знак качества, поставленный на завершающийся день. И дай Бог, когда завершится не день, а жизнь, на неё тоже был бы поставлен светлый знак, выдан солнечный пропуск. Чтоб всё вечернее перешло в Невечернее.

Друзья задумчиво смотрели за реку - на облитую пожарным светом Кострому. Окна сверкали так ярко, что уже мало чем отличались от куполов. А ряды облаков и дальних многоэтажек стали одного цвета: облака выстроились в несколько ровных ярусов, словно город продолжался и продолжался в небо. Только это была не Вавилонская башня, которую строили с Земли - здесь Небо само возводило всё, что считало нужным.

– Кострома-костёр!
– сказал Санька.
– "Кострома" - это ж типа чучело, которое сжигали на костре, да? Вот её щас сжигают, чтоб она... ну, типа переродилась.

Чувство закатного перерождения охватило и его друзей. Что-то явственно менялось в жизни: настолько явственно, что не заметил бы лишь лежащий в коме.

Радостная вечерняя тревога от всего, что будет, зажгла свой внутренний огонёк от заречного костра. Настоящая дружба, как и любовь, всегда падает на нас, как снег на голову - и растёт, как снежный ком.