Верь мне!
Шрифт:
— Должно быть, началась похоронная церемония, — она села на кровати и опустила ноги на пол. — Нам запрещено участвовать в ней. Это сказал мне старейшина.
— Ты виделась с ним, пока меня не было?
— Он хотел поговорить со мной о ребенке, — ее снова начала одолевать тревога.
— А что будет с ребенком? — Зекери не задумывался о дальнейшей судьбе мальчика.
— Луизита отдала его мне. Но старейшина не хочет, чтобы я забирала малыша с собой.
Он с изумлением посмотрел на нее.
— Подожди, подожди… О чем ты говоришь? Она
— Нет. Перед смертью она говорила со мной.
Для Элисон было крайне необходимо, чтобы он поверил ей. Старик собирается оставить ребенка в деревне. Элисон повысила голос.
— Я обещала Луизите, что позабочусь о нем, — она положила ладонь на грудь спящего младенца, — а старейшина пытается удержать Адама здесь.
Зекери лихорадочно обдумывал эту информацию, рассматривая теперь в новом свете свою беседу со старейшиной. Что было сказано тогда о ребенке? Обрывки фраз складывались сами собой в цельную картину.
— Я сказал ему то же, что она говорила нам — что подонок, который потом убил ее, хотел заполучить младенца для своего рода шантажа.
Он пробежал рукой по волосам, досадуя на себя.
— Я не знал, что Луизита поручила тебе ребенка. А ты уверена, что все было именно так?
Усталость и напряжение этого дня, наконец, возымели свое действие на нее, и Элисон взорвалась.
— Да! Да! Неужели ты думаешь, я стану врать?
Как он мог сомневаться в ее правдивости? Как он мог сомневаться в ее честности по отношению к такому важному делу?
— Я имел в виду ребенка. Ты уверена, что ты хочешь это сделать?
— Да, — сказала она, подчеркивая каждое слово, — я не знаю, хотела ли я этого в момент смерти Луизиты… или я просто старалась, чтобы она отошла с миром в душе. Пожалуй, это все, о чем я тогда была способна думать. Но сейчас, сейчас я хочу увезти ребенка с собой.
Постепенно успокаиваясь, умиротворенная спокойным дыханием младенца, она снова взглянула на Зекери, пытаясь объяснить ему все.
— Что-то случилось, чего я не могу выразить словами. Но теперь он — мой. Она вручила мне его, я приняла его, и теперь он — мой.
Это было безнадежно, нельзя было проследить и объяснить словами это моментальное превращение, произошедшее с нею. Абсолютный перелом во всем ее мироощущении, в ее психике, произошедший внезапно и преобразовавший, казалось, не только ее душу, но и тело. Она чувствовала в себе мощный голос материнского инстинкта, заглушавший все остальное.
— Он — мой, я не могу этого объяснить, но я не уеду отсюда без этого ребенка.
Это было ее последнее слово.
— Хорошо… — Зекери уселся на пол по-турецки, подавив тяжелый вздох. — Ты представляешь, какую работу мы должны будем задать своим ногам, улепетывая отсюда, если захотим увезти ребенка против воли старейшины? Его слово — закон для всех здесь. И если он говорит «нет», то изменить что-то будет очень сложно.
Зекери еще приуменьшал всю серьезность ситуации. На самом деле он был уверен, что старец просто
В хижину вошла Нак, она взяла чемодан и рюкзак. Остановившись у двери, она показала знаком, чтобы американцы следовали за ней, и подождала, пока Элисон обует свои ботинки. Она проводила их уже в полной темноте к хижине, стоявшей в некотором отдалении. В комнате висела колыбель, в очаге был разведен огонь. В горшочке, стоявшем на огне подогревались бобы, рядом в небольшой полой тыкве лежали лепешки, завернутые в чистую холстину. Второй глиняный горшок, наполненный горячей водой, стоял около очага.
Единственная кровать была застлана двумя черно-красными домоткаными одеялами. Рядом с очагом висел гамак, на котором была разложена их одежда, отстиранная от крови Луизиты.
Зекери положил ребенка в колыбель. С улицы все еще слышалось отдаленное пение. А внутри помещения уютно потрескивал огонь в очаге, наполняя хижину светом и теплом. Нак оставила их одних.
Элисон подошла к гамаку и взяла рубашку Джейка.
— Она уже сухая, — рассеянно произнесла Элисон. — Почему бы тебе не надеть ее, пока высохнет твоя рубашка?
Зекери попробовал на ощупь тонкую ткань и увидел наклейку, помещенную на внутренней стороне воротничка: Сделано в Ирландии для Джейка Олстона. Итак, его, оказывается, звали Олстон. Он натянул рубашку, упрямо отказываясь замечать восхитительную мягкость выделки ткани, ласкающей кожу. У него за всю жизнь никогда не было таких рубашек. Кто бы ни был этот Джейк, он обладал, по всему видно, изысканным вкусом и деньгами, чтобы этот вкус удовлетворять. Парень был таким же рослым, как и сам Зекери, рубашка свободно сидела на плечах. Его опять начал занимать вопрос, кто был для Элисон этот Джейк Олстон.
Они сели за стол в мрачном настроении — с улицы все еще слышалось заупокойное пение местных жителей. Элисон накормила Адама и уложила в колыбель.
— Завтра его нечем будет кормить, — сказала она с отсутствующим видом.
Она, прихрамывая, направилась к двери, чтобы выглянуть на улицу, мысли о Луизите не покидали ее. Зекери подошел к Элисон и тоже остановился на пороге, слушая заунывное пение и чувствуя запах фимиама, курящегося в глиняных чашках алтарей.
— Завтра мы заедем в Сан-Руис и купим все, что нам необходимо. А сейчас тебе надо поберечь свою ногу. И, вообще, нам обоим не мешало бы крепко выспаться.
Он отвел ее на кровать и уложил под одеяло, отчаянно мечтая лечь рядом и забыться крепким сном без сновидений. Может быть, он так и поступит, но сейчас ему надо повидаться с Жорже Каюмом.
Как только Элисон закрыла глаза, он вернулся к дому старейшины, настроив себя на поединок с ним.
Силе надо противопоставить такую же силу. Войдя в хижину, Зекери понял, что старец давно поджидает его, и даже сам, может быть, вызвал Зекери к себе каким-то непостижимым образом. Отогнав эту нелепую мысль, он вгляделся в угольно-черные глаза Жорже Каюма.