Вечный хлеб

Чулаки Михаил

— Как раз достаточно: в ту зиму было пять.

— Что вы понимали в ваши пять лет!

— Понимал. Тогда год не за два шел, а за четыре, наверное.

Зачем было спорить о чувствах сорокалетней давности! Ну пусть бы Степа оставался при своем приятном самообмане. Но нет, Вячеслав Иванович ничуть не раскаивался в сказанном. Ему нравилось разрушать фальшивую иллюзию большого глупого Степы.

А тот все басил:

— Я не позволю! Пользуетесь, что не приняты больше дуэли, оскорбляете безнаказанно.

Господи, о чем вспомнил! Тоже нашелся — Онегин с

Ленским.

— Пойдем, Люка, я не могу больше здесь находиться! Я не могу допустить быть под крышей, под крышей…

— Да не переживайте так, Степан Степанович! — В мальчишеском голосе Ракова тоже слышалась легкая насмешка. — Это же не оскорбление, а так — абстрактный спор. Человеческие побуждения — они неисчерпаемы, как строение атома, сколько ни расщепляй, можно идти еще дальше.

— Не надо нам ваших софизмов! — сказала Люка. — Чистые намерения — они всегда останутся чистыми. И не ожидала я, Иван Иванович, что вы станете заступаться за вашего молодого гостя, который пришел и сразу наговорил грубостей. Зачем? Поссорить нас со Степой? Не выйдет! Степа мои мысли знает, как свои, он во мне не усомнится!

— Не усомнюсь и повторю снова: ты меня спасла!

— Ну конечно спасла! — воскликнул Раков. — Он же сам говорит, что если бы не обида, не потрясение, он бы не встал! Кто же спорит! Наш молодой друг просто несколько углубился в психологию, указал нам на сложность мотивировок… Давайте лучше есть торт! Он нам доставит чувства вполне однозначные.

— Нет уж, после всего ешьте сами!

Люка близко прошла мимо Вячеслава Ивановича, нарочито его не замечая, и Степа проделал за нею точно такой же маневр. Раков вышел вслед за ними, на ходу подмигнув Вячеславу Ивановичу.

Оставшись один, он с удовольствием огляделся. Те же, что и в прошлый раз, рисунки изможденных и страстных лиц смотрели со стен, со стола — те же или такие же, они словно тоже участвовали в разговоре. И как не стыдно этой Люке при такихсвидетелях?

В распахнутую форточку заглянула белка. Замерла, осмотрелась — и отпрыгнула назад. Увидела, что в комнате вместо хозяина кто-то чужой, — такая маленькая, а узнает, понимает.

Ничего не произошло, и вдруг Вячеслава Ивановича охватило ощущение полного счастья. Оттого что за окном мороз и солнце; оттого что есть на свете деревья и белки; оттого что сам он жив и здоров — хотя легко мог или вообще не жить, или влачить инвалидную полужизнь; от веселого сознания внутренней свободы и силы: сказал, что хотел, — и остался прав; оттого что больше не один на свете, что есть родная племянница, — да разве все объяснишь? Невозможно, да и не нужно. Просто вот выпадают вдруг такие минуты…

— Ну, заварили вы кашу, — сказал, возвратившись, Раков. — Зачем же так? До нас сказано: правда — хорошо, а счастье — лучше.

— А мне лучше правда! — В Вячеславе Ивановиче еще бродил задор спора.

— А что правда? Правда — что спасла Люка. А стала бы тормошить и причитать — большой вопрос, подняла ли бы.

— Но ведь не думала она, что потрясение, то и се!

— Ну и что? Важен результат.

Результат получился… Ладно, пусть. Это ей за то, что говорит слишком много. Только со Степиным характером ее вытерпеть. У меня уже звон в голове… А я вас напечатал — все как обещал.

— На этом станке? Как Гутенберг?

— На этом, а как же. Но не как Гутенберг: печать с досок древнее. Гутенберг придумал наборную кассу.

Ах черт, опозорился! Ну ничего, зато приобрел интересный факт: что печатали и до Гутенберга.

Раков подтащил стул и полез рыться на верхнюю полку стеллажа. Много же у него рисунков! Интересно: все бесплатно или платят ему за портреты?

— Не вы… Не вы… Вот!

Он, будто и правда мальчишка, легко соскочил со стула, держа перед собой папку.

— Вот, можете посмотреть на себя в детстве.

На рисунке был маленький мальчик со старческим взглядом. Но никакой приметы, по которой можно было

бы утверждать, что это Славик Сальников. Приходилось верить.

— Это я такой был?

С таким же видом осторожные люди на рынке пробуют мед: подмешан сахар или не подмешан?

— Вы!

— Интересно.

Вячеслав Иванович приподнял рисунок: под ним точно такой же. И под ним, и под ним.

— Ишь, сколько одинаковых рисунков выходит.

— Не рисунки, а оттиски. С доски можно сколько угодно, хоть тираж.

Вячеслав Иванович сразу подумал об Алле: вот кому нужно подарить! Да и Рите неплохо бы.

— А можно мне два?

— Конечно.

— А три? Я же родных нашел, Иван Иваныч! Я сказать не успел, а нашел. Сестру и племянницу! Через дневник! Если бы не вы, не сберегли бы!

Так он уже сроднился с мыслью, что есть Алла, кровная племянница, что и не сразу сообразил, что Раков еще об этом не знает, что в прошлую их встречу Вячеслав Иванович был еще одинок!

— Можно мне три? Чтобы и себе, и сестре, и племяннице?

Сказал, и вдруг сомнение: а что, если у Риты остались детские снимки? И он на них не похож? Засмеет. Нет, у Риты не могут быть: раз Зинаида Осиповна скрывала настоящую семью Риты, не могла показать и снимков. У Риты не могут быть, а вот у самой Зисиповнымогут!

Раков не заметил заминки.

— Конечно, и три! Я вас поздравляю! Вы счастливец — не всем удается. От души!

Художник отложил три оттиска — но много еще оставалось. И от множества оттисков сама собой пришла мысль, что и знакомых у художника должно быть множество. И нет ли среди них шахматиста?

— Спасибо. И за оттиски эти, и за все. А я тоже держу слово: сказал, что перепечатаю, — и пожалуйста! Вы сами-то хорошо ту тетрадку помните?

— Да вроде, — удивился Раков.

— На другой стороне там мой брат писал. Мама пишет, что про него хорошо отзывались в секции как о таланте, а я показал его дебют, который он нашел в блокаду, тренеру и мастеру спорта, и он говорит, что детство, что ничего нового. Нет у вас шахматиста, чтобы еще одному показать? А то все бывает: запомнит и выдаст за свой! Не зря же про брата говорили, что талант.