Вечный хлеб
Шрифт:
— Бабушка! Ой, ну конечно!.. Родная бабуля! Я еще больше!
И она принялась целовать старуху в голову — прямо в волосы, в уши, а потом в лицо — в лоб, в нос… Вячеслав Иванович отвел глаза, как от неприличной сцены, потому что такие быстрые летучие поцелуи предназначены для любовной страсти, а не для родственных чувств.
Вот как все можно выставить: сплошное благородство добрых и душевных Зинаиды Осиповны и как его… забыл. Видно, у Вячеслава Ивановича память устроена, как у Туси Эмирзян, блокадной Туси: запоминает
Алла выцеловалась и немного успокоилась: подтащила стул к старухиному креслу, уселась рядом и стала гладить заросшую дряблым жиром старческую руку — рукава рубашки-блузы едва доходили до локтей.
А Зинаида Осиповна заговорила прежней напевной скороговоркой:
— Да, вот так все и было, скрывать мне нечего. В детстве не надо было, чтобы Риточка знала про все ужасы и трагедии, пусть бы росла счастливо и безмятежно. И выросла, и стала человеком хорошим. А сейчас взрослая, сейчас пусть узнает. И она тоже рассудит, как Аленька: кто стал родителем по духу, тот по человечеству. Свою плоть всякий возлюбит, а чтобы чужих принять как кровных, тут нужно, чтобы душа пробудилась.
Был у Вячеслава Ивановича момент если не внутренней примиренности, то готовности пощадить, что ли: сорок лет прошло, Риту вырастила, вот и внучка ее любит. Но в последних словах ему послышалось желание старухи умалить его родителей: их любовь, оказывается, примитивная, не заслуживает и доброй памяти, потому что свою плоть возлюбит всякий — почти что прозвучало, что всякая тварь!
— И с фамилией она вашей выросла, так?
— Конечно. Чтобы полное усыновление, чтобы не мучилась детским воображением. Юристы и на девочку— «усыновление». Вот и переехали сюда с Красной Конницы, а то бы нашлась какая баба, нашептала бы с зависти и со злости. Люди, они злые на чужое счастье.
— А Сальниковы, значит, кончились? Как не было?
— А уж это твоя забота, племянничек. Все равно Риточка теперь и не Дубровицкая, и не Сальникова. Калиныч она теперь. Фамилию Калиныч продолжает. Она около него на Камчатке. Напишите друг другу, в чей-нибудь отпуск и съедетесь.
Вот сейчас и выдать! Самое время.
— Немного бы поддержки, помощи, и выжили бы отец с мамой. Особенно мама. Ведь дотянула до середины марта! Может, один кусок бы спас!
— Откуда же тогда этот кусок? Тогда легче ангела господня увидеть, чем этот кусок.
Все бы сейчас сказал Вячеслав Иванович, если бы не сидела рядом со старухой его родная племянница (он впервые подумал этим до сих пор будто и незнакомым словом: племянница!), не гладила дряблую руку. И он смолчал. Не потому, что пожалел. Но ему захотелось, как редко чего хотелось в жизни, чтобы вот так же гладила племянница его руку, — а чего такого, по-родственному! — целовала при встречах так же, как сегодня. Но если сейчас сказать все, Алла не поверит, подумает, что клевета на любимую бабушку, и замкнется, и не
— Я не знал, застану или что, потому не захватил…Дневник остался после мамы. Записи, которые в самую блокаду. О том, как жила.
Говоря это, Вячеслав Иванович особенно внимательно смотрел на Зинаиду Осиповну. Но не заметил в ней никакого смущения, никакого беспокойства.
— Особенно это тебе, племянница, — вот и вслух наконец произнес: «племянница», — особенно тебе должно быть интересно. Зинаида Осиповна сама все помнит, а ты только по рассказам. А тут живой документ, и не чужой, а что твоя бабушка пережила.
Когда нужно для дела, Вячеслав Иванович не только умел, но и любил схитрить слегка, и потому добавил:
— Теперь у тебя две бабушки стало, вон ты какая богатая.
— Ой, ну конечно, дядя Слава! — Вот уже и «дядя Слава»! — Так замечательно, когда семейные архивы. У нас у одной девочки, я так завидовала…
Для нее почти игра, семейные архивы. Но подумал Вячеслав Иванович это без осуждения, скорее умиляясь наивностью, даже капризностью Аллы. Это было совсем новое для него чувство: умиление слабостью, молодостью, неопытностью.
— Почитай, почитай. Мне-то, конечно: все сама перенесла, всего хлебнула, а ты почитай. Хотя большая была фантазерка, Галочка-читалочка. Ее так с детства звали: слишком зачитывалась, ну и сама начинала свои фантазии тоже. Однажды пришла и рассказывает, как летала на воздушном шаре в Африку. Мы и поверили сдуру, потому что после лета, месяц не виделись. Почитай, хотя написать все можно.
Ага, забеспокоилась! И Вячеслав Иванович поспешил добавить. Это как в драке — не зря же прошел детдомовскую школу! — попал в поддых, сразу добавь, пока враг не продышался!
— В дневнике без фантазий. Я нашел активистку из домкома, она мне про дневник и подсказала. И сама рассказывает все, как в дневнике у мамы. Живая свидетельница. Да вы помните, наверное: Эмирзян Туся.
На это старуха ничего не смогла ответить, ушла в сторону:
— Так что же, чайку бы все же! Ради такого чудесного случая не грех и винца, да нету, давно отвыкла. И Аллочка непривычная.
— Да что ты, бабуля! — Алла засмеялась своим хрипловатым смехом курильщицы. — Я-то уже не маленькая.
— Непривычная. Это у них мода — на себя наговаривать. А вот что бы еще надо: поставить свечку. Потому что чудо, как ни посмотри. Я бы сама, да уже три года вот так… Ты-то как, племянник, бога знаешь или нет?
— Нет.
— Время не пришло, глаза не открылись. А теперь и молодых много, и наука бессмертие души доказывает.
Подобные прения Вячеслава Ивановича не интересовали, он и отвечать не стал.
— Ну как знаешь, как знаешь. Сроки не настали. А ты бы сходила, Аленька, ради меня.