Вавилонская башня

Смирнов Александр Сергеевич

— Ты что верующий? — удивился он.

— А почему это тебя удивляет? Разве ты не веришь?

— Я нет.

— Так уж ни во что и не веришь?

— Ни во что.

— А в коммунизм свой?

— В коммунизм верю.

— Значит, веришь всё-таки?

— Это не считается. Коммунизм это наука. Тут всё понятно. А вашего Бога в глаза никто не видел.

— А ты свой коммунизм видел?

— Его невозможно увидеть.

— И Бога невозможно.

— Я хотел сказать, что мы первые построим коммунистическое общество, тогда все увидят.

— Вы сначала постройте, а потом мы и

подумаем верить или не верить.

Андрей Петрович с интересом смотрел на спорщиков и хитро улыбался. Лейтенант делал вид, что ему не интересна эта тема, но на самом деле было видно, что это не так. Юный комсомолец собрался с духом, чтобы одним аргументом уложить своего противника, на лопатки, но к своему удивлению понял, что именно духа у него и не хватает. Действительно, те доводы, которые должны были разбить противника, с такой же лёгкостью разбивали и его собственную точку зрения. Так и не найдя нужных аргументов, он привёл тот, которые обычно приводят только в очень юном возрасте.

— Нет, ведь это и дураку ясно, что коммунизм это реальность, а не догма!

— Ты, считаешь нашего командира дураком?

Такой аргумент, конечно, нокаутом не назовёшь, но на нокдаун он тянул несомненно. Андрей Петрович с лейтенантом не выдержали и рассмеялись.

— Вот это аргумент! — не выдержал лейтенант.

— Что, Николай, тебе и возразить не чем? — вторил ему командир.

Василий понял, что сморозил глупость, и попытался вывернуться из создавшейся ситуации, но его уже никто не слушал. Наконец он прибегнул к самому главному аргументу.

— Но ведь ты вор, а у вас написано: "не укради"!

— А разве у вас это не написано?

— А я и не вор.

— Ой ли? Что же ты думаешь, еду, которую ты с таким аппетитом ел, я в магазине на свои трудодни приобрёл? Я её украл, и ты это прекрасно знал.

— Но ведь это… Просто так обстоятельства сложились… В нашем положение…

— А у вора, по-твоему, обстоятельства не складываются? И они никогда не находятся в щекотливых положениях? Ведь ворами не рождаются, впрочем, как и комсомольцами, ими становятся. Тебя послушать, так я и немца того к своим должен был отпустить.

— Немец — враг.

— Противник, — поправил Василия командир.

— Противник? — не понял его рядовой. — А кто же тогда враг?

— Политрук, — резко сказал лейтенант. — Самый настоящий враг. И не будет ему прощения ни на этом, ни на том свете, даже если того света и нет.

Дискуссия, которая так внезапно началась, также внезапно и закончилась. Все замолчали.

— Карта нам нужна, — нарушил тишину командир.

— А что пленный сказал? — спросил лейтенант.

— Он сам ничего не знает. Стоит у них здесь рота. Им на смену войска "СС" должны прибыть. Какой-то рудник будут делать.

— А что такое "СС" — не понял Василий.

— А хрен его знает! Тоже военные, — предположил Ферзь.

— Это не военные. Я даже не знаю, как это объяснить. Типа опричников что-то, — попытался объяснить командир.

— А кто такие опричники?

— Учиться тебе Вася надо, тогда знать будешь. — Командир наклонился к уху лейтенанта и прошептал: — Сам объясняй, а то я только с "ЧК" могу их сравнить.

— Сам их скоро увидишь, —

сказал лейтенант. — Слышал, что командир приказал? В разведку надо идти, карту доставать. Вот там всё и увидишь.

Карту достать! Ничего себе заданице! А протокол из ставки фюрера не желаете? Да где же взять её проклятую? Ни на заборах же они, в самом деле, развешаны? Да если бы просто достать, так достать командир приказал так, чтобы немцы не обнаружили пропажу. Иначе шум поднимется, а шум, ни к чему хорошему, как известно, привести не может. Василий с Кузьмой каждый день ползали по окрестностям и ничего кроме старых географических карт из разрушенной сельской школы достать не могли. Однако командира эти неудачи особенно не расстраивали. После возвращения разведчиков он внимательно их выслушивал и наносил на тыльной стороне школьной карты карандашом всё, что удалось узнать от рассказчиков. Особенно придирчиво Андрей Петрович расспрашивал Василия. У мальчишки был настоящий дар разведчика. Он помнил абсолютно всё, что видел, и мало того, что видел, рядовой умело наносил всё на так называемую карту, соблюдая масштаб и пропорции. Дар даром, но задание командира оставалось не выполненным. Бойцы, расстроенные своей неудачей, отходили от самодельной карты и садились за стол ужинать.

— Ничего, ничего, — подбадривал их командир. — Будет и на вашей улице праздник. Приказываю не раскисать!

Увы, но и этого приказа выполнить было невозможно. Настроение с каждым днём падало, и разведчики еле вталкивали в себя еду, сознавая, что ужина они не заработали.

Зато о Ферзе этого сказать было нельзя. На него была возложена обязанность снабжения отряда продовольствием. Не было ни одного случая, чтобы Ферзь возвратился из вылазки с пустыми руками. Ни в продовольствие, ни в одежде никто не нуждался.

— Никто тебя не заметил? — спрашивал командир, когда тот возвращался с задания.

— Обижаешь начальник, — неизменно говорил тот. — Я мастер, ни то, что некоторые.

При этом Ферзь хитро поглядывал на лейтенанта и рядового.

— Продукты опять у местных жителей спёр? — недовольно спрашивал лейтенант.

— А ты думал, что Гитлер приказал нас на довольствие поставить?

— Получается, что их и немцы и мы грабят, вторил лейтенанту Василий.

— Ты, наворачивай, как положено и меньше рассуждай. Одно дело немцы, а другое мы.

— Никакой разницы, — поддерживал своего напарника Кузьма. — Толку с нас, как с козла молока.

— Тебе ясно командир сказал — и на вашей улице праздник будет. Мастерство ведь оно сразу не приходит, здесь время надо.

Разведчики ничего не отвечали. Они опускали глаза и отворачивались. Было ясно, что имел в виду Ферзь, когда говорил, про мастерство. Под этим словом подразумевалось воровство. Здесь Ферзь действительно был вне конкуренции. Он был профессионал.

Разве могли подумать всего несколько дней назад лейтенант НКВД и комсомолец, что совсем скоро настанет время, когда профессия вора будет востребована, как никогда, что они будут отворачиваться и прятать глаза от рецидивиста, потому что им будет стыдно за то, что не могут освоить профессию, которую совсем недавно презирали.