Ваша карта бита

Серова Марина Сергеевна

«Пошел подзарядиться от грозовых разрядов. Скоро буду. Пишу для тебя, большая черная кошка папаши Редьярда. Займись пока чем-нибудь приятным».

Я улыбалась, держа в руках это послание, написанное на листе, вырванном из ученической, в клеточку, тетрадки. Старина Базан! Конспирация с доброй усмешкой вполне в его духе. Нет чтобы написать просто: «Юля, я у Сурова, скоро вернусь». Каким посторонним может попасться на глаза этот текст здесь, в его халупе? Нет, без прозрачных намеков на Грома и Багиру бывшему капитану разведки писать было бы неинтересно.

Довольная запиской, я

вернулась на кухню — распаковывать полуфабрикаты, варить, разогревать, резать и кипятить. И все из расчета на двух по-настоящему проголодавшихся человек. Пельмени, колбаса, хлеб, лук, масло, майонез… Сахар и чай у Артюхи есть всегда. Очень хотелось мне закончить приготовление обеда до возвращения хозяина.

Управилась я вовремя. Услышав мягкий удар затворившейся входной двери, свалила пельмени в кастрюлю с кипящим бульоном, помешала и занялась раскладыванием по тарелкам всего, что удалось сотворить из продуктов, которые были в моем распоряжении.

Доносившиеся из прихожей междометия и восклицания выражали восхищение. Звуки, естественные для вошедшего в дом здорового голодного мужчины.

— Ю-улька! — промычал Артемий, появляясь в дверях кухни. — Ю-уленька, куда я попал, е-мое!

— В райские кущи! — ответила я без ложной скромности.

— Воистину! — с готовностью подхватил он. — Мусульманский рай. Много вкусной еды, напитки и прекрасные женщины. Пери!

Он сиял всем своим добродушным красным лицом, и седые вьющиеся патлы над ним стояли дыбом.

— Мой руки и садись к столу! — скомандовала я.

— Ага! — воскликнул он возмущенно, глухо стукнув костылями об пол. — Мыть? Что ты! Не раздеваясь, даже не оббив с подошв дорожную грязь, я брошусь к очагу, зароюсь ликом в горячую снедь и буду грызть, жевать и чавкать, урча от удовольствия, как дикий зверь. И горе тому, кто осмелится прервать мою трапезу!

Базан, во исполнение угрозы, двинулся было к столу и плите, но я посмела-таки остановить его и жестом и словом:

— Ты, троглодит! Не вздумай соваться в кастрюлю с кипятком, особенно ликом. Уши пельменями станут.

Артюха мотался на костылях по кухне, задевая меня почти при каждом шаге, осмотрел все с радостным удивлением и, шумно втянув воздух, остановился на прежнем месте — в дверях.

— Нет слов, Юльк, — оценил он мои старания без словоблудия. — Когда есть сядем?

Разве после таких слов повернется язык сказать, что я голодна больше него?

Пельмени были готовы, без экономии и мыслей о вреде переедания разложены в глубокие тарелки, залиты бульоном и приправлены жареным луком и майонезом. В кастрюле осталось еще изрядное их количество.

— Жаль, у тебя собаки нет, — сказала я, любуясь Артемием, который, полуприкрыв глаза, с наслаждением водил носом над тарелкой со вздымающимся над ней паром. — Это хранению не подлежит, — помешала поварешкой в кастрюле. — Придется выбрасывать.

— Ща-ас! — взревел он возмущенно. — Выбрасывать! Оставь кастрюлю в покое, она — моя! Пусть остывает. Эх, Юленька… — вздохнул он и взялся за ложку, а я вспомнила короткий рассказ Грома о том, как он разыскал Артемия в казанском приемнике-распределителе для бродяг осенью прошлого года.

После калининградского

госпиталя, из которого Артемий Витальевич Базанов вышел на костылях и с одной штаниной, заправленной за пояс армейских брюк, начальство пожало ему руки, похлопало по плечам изувеченного капитана, вручило ему денежную помощь вместе с окладами, положенными по закону, пакет документов и благословило на гражданское существование. Жить Артемий Витальевич отправился в свою родную Казань, где, однако, не было у этого армейского бродяги ни детей, ни плетей и ни единой родственной души. Одни воспоминания, но зато самые светлые. Жить в Казани оказалось негде, не с кем и, когда кончились деньги, не на что. Одноногий, без гражданской специальности, волкодав оказался не нужным даже бандитам. Начались подвалы, чердаки, склепы на мусульманском кладбище и, поневоле, компания опустившихся пропойц, бездельников и таких же, как он, калек-неудачников. Поздней осенью Артемий явился в военкомат, чтобы отдать на хранение документы, и его, сильно простуженного, пристроили, сжалившись, в приемник-распределитель, отогреться и поправиться на казенных харчах. Там и нашел его Гром, забрал и перевез в Тарасов, как высадил на поле деятельности своей, тогда еще только входившей в силу, группы. Опытный Базан занял в ней свое место и вскоре стал на нем незаменимым.

С пельменями мы расправлялись молча, серьезно, деловито и покончили с ними почти одновременно.

— Наелась? — спросил меня Артемий, облизывая ложку.

— Нет, — ответила я, отодвигая тарелку.

От добавки я отказалась, занялась приготовлением чудовищных, многоэтажных бутербродов из жареного хлеба, сливочного масла, колбасы и лука.

Базан, положив себе еще пельменей, принялся за них, поглядывая на бутерброды с жадностью изголодавшегося хищника.

— А у меня всегда все по отдельности, — пожаловался он между двумя ложками дымящегося варева, — на такое фантазии не хватает.

Скромничает Артюха. Я прекрасно помню его похлебку из тушенки, сухарей и бобовых концентратов, приправленную травами, известными только ему одному. Какая же она была, с запахом дымка от костра, вкусная! И съесть ее можно было неимоверно много — особенно после дня, проведенного в камышах реки Савы. Приходилось сидеть в тех проклятых камышах безвылазно, да еще изо всех сил стараться, чтобы югославские патрули, время от времени проезжавшие мимо по железной дороге в сторону Загреба, не заметили ничего подозрительного. И вся беда оттого, что нашему многомудрому командованию позарез понадобилось знать график движения эшелонов с гуманитарной помощью, двигавшихся по этому участку дороги.

Доел пельмени Артемий, и по нему видно было, что после небольшой передышки он продолжит есть с неослабевшим удовольствием.

— Ты только не подумай, что я голодал несколько дней, — сказал он с басовитыми нотками в голосе и хотел прибавить еще что-то, но я помешала.

— Не оправдывайся, Артюха. Так, знаешь, приятно, когда едят твою стряпню да похваливают.

— Она того стоит. Удивительное дело! Приготовленное женщиной всегда ешь, ну, хотя бы со вниманием. А свое перестаешь замечать на третьей ложке. Так, жуешь что-то…