Валерий Еремеев
Шрифт:
“Портвейн, он всех на чистую воду выводит, – поду-мал Уцелевший Под Кроватью. – Как ещё тварь от друга отличишь? Под портвейном все своё истинное нутро по-казывают”. Уцелевший Под Кроватью осторожно открыл окно и, притаившись в темноте квартиры, стал напряжённо всма-триваться с первого этажа в пустынную улицу. Тусклый уличный фонарь чуть в стороне освещал небольшой отре-зок дороги, тянущейся вдоль дома. И никого. Словно вы-мерли все. Впрочем, может, так и есть. “Если Им удалось уничтожить всё человечество, Они перестанут принимать облик людей, – подумал Уцелев-ший. – Незачем станет маскироваться”. Вдруг Уцелевший кожей почувствовал что-то надви-гающееся из тьмы к островку света. Что-то огромное. Раз-мером с грузовик. Точно! Вот показались едва различимые контуры гигантской твари, бесшумно плывущей прямо к засаде. Уцелевший даже на какой-то миг увидел два крас-ных глаза размером с футбольные мячи. Но – секунда, и тварь разом сжалась в невысокую тонкую фигурку. Может, даже ребёнка. Уцелевший сильнее стиснул мокрое от вспотевшей ладони топорище. Что делают, твари! За это он будет ру-бить их в крошево. В свет фонаря вышла девушка. У Уцелевшего отлегло от сердца. Образ шлюхи, шляющейся по ночам, он разру-шит без проблем. То, что казалось девушкой, прошло пя-тачок света и, вновь погружаясь в темноту, приблизилось к засаде. Что ж, коль твари продолжают маскарад, значит, Земля ещё не потеряна! Уцелевший, несмотря на крупные габариты, стремительной кошачьей тенью выскочил в окно и метнулся, замахиваясь топором на пришельца. – Убью! – выкрикнул он – Ё-о-о… – неожиданно послышалось сзади. При-выкший к темноте Уцелевший различил ужас в глазах “девушки”. И смотрела она не на топор, а за его спину.
Издающий звук “Ё-о-о” был многим опаснее топора… Го-споди, неужели! Уцелевший резко обернулся, и вновь по-слышалось: – Ё-о-о… “Да! – восторгся Уцелевший. – Это – Господи! Госпо-ди явился спасать Землю”. Пришелец в женском обличии взвизгнул и кинулся наутёк. А Уцелевший, роняя топор, бухнулся на колени. –
– А ты? – Тут останусь. – Я тебя не брошу! – Обо мне не беспокойся, со мной ничего не может случиться. Беги, времени мало, – чётко распорядился Васька, прежде считавший себя тугодумом.Псих понимающе оскалился. – Тогда я мигом, – сказал он и рванул без оглядки. У окровавленного мужчины в руке появилась бутыл-ка, он, что-то пробурчав, присосался к горлышку. Васька тряхнул головой, окончательно приходя в себя и, перешаг-нув топор, направился к телефону-автомату – звонить в милицию, пока псих никого не убил. 2. Итак, Аркаша был раззявой знатным, над родом кото-рого лениво мерцала Счастливая Звезда, ярко вспыхивая единожды над непутёвой головой очередного Тараськина. Дед рассказал о ней Аркаше ещё в детстве. И тот, маль-чишкой, частенько задрав голову к ночному небу, всма-тривался в звёзды, гадая: какая из них однажды отведёт от него беду. Дед и сам не знал, где находится их покрови-тельница. И говорил: – Быть может, хоть когда-нибудь ты увидишь её. Но, сколь Аркаша ни всматривался, всё не выходи-ло определить Звезду. То казалось, что одна “та самая”, то другая. Время шло, а годы летели. Аркаша всё так же, за-драв голову, всматривался в звёзды и гадал: когда же и на его долю выпадет из окна псих с топором или что-то вроде немецкой газовой атаки? Где тот миг, когда и над его головой вспыхнет Счастливая Звезда? В юности это была ещё ироничная мысль. Но то – пора бесшабашная. И всё же где-то после двадцати трёх лет Аркаша начал относиться к Звезде более серьёзно. Вот уже раз сдавал билеты на поезд. И раз отказался лететь на самолёте. А сколько он пропустил подозрительных автобусов – не сосчитать. У непьющего, прежде всегда ответственного токаря Тараськина начались проблемы на работе. Из-за опозда-ний, переходящих в систему. Поначалу-то ему прощали, учитывая исполнительность и былую пунктуальность. Но всякому терпению бывает предел. Аркаше вновь почувствовались все автобусы подозрительными. Каза-лось, Счастливая Звезда на этот раз действительно пред-упреждает о смертельной опасности. И Тараськин пошёл на судоверфь пешком. А, опоздав на час, отказался подхо-дить к станку. О нём что-то тревожно шептала Звезда. Если б туповатый бригадир хоть на минутку заткнулся, Аркаша непременно разобрал бы смысл шёпота. Но бригадир – ту-поват. Бригадир продолжал нести всякую чушь. – Что ж ты непутёвый-то такой?! – терял терпение ни-зенький бригадир. – Опять опоздал и таращишься теперь на станок, словно это – звездолёт. Говорю же, работа из-за тебя стоит. Гришка-то на выходном! Если б он только перестал дребезжать, Аркаша услы-шал бы, чего именно надо опасаться в работе на станке. Но Звезда шептала из-за тысяч световых лет, а бригадир тара-торил над самым ухом. – Нет, ну, чего ты стоишь?! – горячился бригадир. – Уставился на меня, как баран на новые ворота. Я не ворота. Я, так разэтак, твой начальник! Марш к станку! Бригадир негодовал. Рабочий не пьян, рабочий не бо-лен. Рабочий просто тупит. – Ну, может, скажешь уж хоть чего? – чуть ли не взмо-лился бригадир. Аркаша повёл ухом, пытаясь расслышать Звезду. – А-а-а! – взвизгнул доведённый бригадир. И потряс тонким пальцем перед носом ссутулившегося Аркаши. – Издеваешься! Дурака играешь. Думаешь, и на этот раз с рук сойдёт? Нет! Был Тараськин-передовик, нет Тараськина-передовика! Есть Тараськин-безработный. Всё! Будьте лю-безны. Хищная пасть капитализма перемолола гнилыми зубами некогда передового токаря. Да выплюнула замыз-ганной ветошью. И безликая серая армия безработных по-глотила его. От такого оборота речи из уст бригадира Аркаша даже шёпот слышать перестал. А бригадир, умолкнув наконец, развернулся и пошёл к начальнику цеха, с которым имел давнюю дружбу. Сосуды оказались сообщающимися. Последняя капля на работе переполнила и терпение жены. Под фамилией “Тараськина” Ольга прожила уж четы-ре года. Поначалу она была словно заколдована. Первые полгода вращающийся вокруг неё мир не подчинялся за-конам природы. Ольга ходила, едва касаясь земли, не за-мечая холода зимы. И казался смешным миф о плохом на-строении. Но постепенно наваждение начало развеиваться. Ко-нечно, Аркаша рассказывал ей байку о Счастливой Звезде. Даже скорей – легенду. Она поначалу вызвала интерес. – Выходит, ты как от беды заговорённый, – говорила Ольга, обнимая мужа. – Значит, и со мной ничего не слу-чится, пока мы вместе. Но следует осторожней возвращаться к мысли вновь и вновь. Однажды она может превратиться в навязчивую идею. Постепенно разговоры о Звезде стали наскучивать Ольге. А после и вовсе – раздражать. Со временем Арка-ша всё чаще вздыхал над семейной небылицей. Затем стал чудить. Ольга встречала его в Москве, чтоб продолжить от-пуск вместе, но пассажира Тараськина на борту не оказа-лось. Как выяснилось, он сдал билет в последний момент, потому как понял, что в самолёт садиться опасно. Дальше – пошло-поехало. С ним стало невозможно выходить в город. То ему автобус не понравится: давай пой-дём пешком. То и эта дорога какая-то не хорошая. Давай на другую улицу перейдём. Дошло до того, что как-то раз Оль-га чуть ли не силой пыталась вытолкнуть его из магазина.
Купив продукты, они направились к выходу, но Арка-ша вдруг встал, как вкопанный. Не пойдём, и всё! – Как не пойдём? – удивилась Ольга. – Надо две минуты подождать. – А чего не три дня? – Нет, две минуты. – Да ты что, в самом-то деле?! – фыркнув, Ольга со-бралась к выходу, но муж удержал её за руку. – Две минуты – пустячок! Хочешь, Оля, пирожок? – сказал Аркаша, глядя на отдел, где продавали пирожки. – Совсем ку-ку? – спросила Ольга и потянула упира-ющегося мужа за рукав. – Две минуты – ерунда, хочешь, Оля, газ-вода? – Точно, сбрендил… – всё же улыбнулась жена. – Мы всё-таки забыли кое-что купить, – схитрил Ар-каша. – Я мигом. Он юркнул вглубь магазина и вернулся с пакетиком m&m”s. – Твои любимые, желтые! – Хлопая по-детски наи-вными глазами, Аркаша, как ни в чём не бывало, взял жену под руку и двинулся к выходу. После странность мужа казалась в принципе пустя-ковой, когда Ольга находилась с ним. Но, оставаясь одна, наедине со своими мыслями, начинала тревожиться все-рьёз – а не сходит ли её супруг с ума? Но, стоило Аркаше появиться, как все дурные чувства вновь исчезали. Но странности повторялись, и в последнее время за-метно участились. То он одевался на улицу, подходил к две-ри, замирал в задумчивости и обратно раздевался. То воз-вращался позже с работы оттого, что шёл пешком. А раз добрался до дома уж ночью. И Ольга знала – Аркаша не загулял иль ещё чего. Нет. Он с работы шёл домой. Только через соседнюю галактику, как нашептала ему Звезда. – Что с тобой? – ахнула Ольга, открыв дверь мужу во втором часу ночи. Он был мят и грязен, как победитель в конкурсе среди идиотов по занырам в лужи.
На этот автобус садиться было нельзя. Аркаша знал точно. Насчёт следующего пока ничего не чувствовал. В прошлый раз, возвращаясь с работы, пришлось пропустить четыре автобуса. Аркаша тогда порядком промёрз. Лишь пятый оказался безопасным. В последнее время беда прям кружила над ним и, если б не Звезда, он давно имел бы тем-пературу почвы в Мурмашах. “К чёрту!” – решил Тараськин и, не дожидаясь сле-дующего автобуса, пошёл пешком, срезая через овощную базу свой путь в город из припортовой территории. Это место напоминало ему фрагмент из фильма о гражданской войне. Обшарпанные товарные вагоны, об-лезлые складские помещения, под ногами – жирная гря-зища. Забавно, но овощебаза ассоциировалась у Аркаши с голодом и разрухой. Он свернул от железнодорожных путей по дороге меж складов. И увидел женщину в фуфайке, запирающую дверь на висячий замок. Закинув ключ в карман, она пошла прочь от Аркаши, не особо выбирая дороги в грязи благо-даря своим резиновым сапогам. Вдруг из-за поворота ей навстречу выскочили четыре собаки. Все – чуть ли не по пояс. И завиляли хвостами с таким усердием, что казалось – хвост махает собакой. А когда женщина достала из кар-мана газетный свёрток, псы оказались на грани сердечного коллапса от избытка чувств. Женщина развернула свёрток и кинула каждой собаке по какому-то кусочку. И каждая, клацнув зубами, моментально поймала угощение на лету. Женщина ладошкой потрепала лохматого барбоса по теля-чьей голове. – Всё-всё, – проговорила она и почмякала по грязи дальше. Собаки немного проводили её, а затем, подотстав, развернулись навстречу Аркаше. Хвосты их не виляли. Тараськин, в отличие от женщины в сапогах, тща-тельно выбирал куда ступить. Грязища смачно расплеска-лась по дороге. Аркаше оставалось надеяться, что сейчас по ней не прогромыхает грузовик, обдавая его жижей с ног до головы. Тараськин увидел, что псы, настороженно
– Нет, – ответил Аркаша. – А что весь грязный-то такой? Документы… – Так в лужу упал, – сказал Аркаша, доставая па-спорт. Милиционер открыл документ и буркнул: – Угу, гражданин Тараськин в луже купается – быть дождю… Проедем в отделение. – Это зачем? – спросил Аркаша. – Для выяснения личности, – ответил милиционер, забравший паспорт. А второй спросил у Аркаши: – Наркоман? В отделении Тараськина отвели в кабинет, где велели выложить всё из карманов. И, как только он это сделал, в дверях появился какой-то лейтенант, радостно объявив-ший: – Началось. Аркашу тут же вывели из кабинета и отвели в курилку, сказав: – Жди, кури, только стены не обтирай. А то мыть за собой будешь. Аркаша был некурящим. Да и коль курил бы, все равно всё содержимое карманов осталось в кабинете. В общем, оставалось только не обтирать стены да ждать. А когда ему это надоело, он, пройдя по пустынному коридору, посту-чался в дверь кабинета, из которого его вывели. Дверь ока-залась заперта. Аркаша вернулся в курилку – ждать. Затем вновь прошёлся по коридору. Увидел приоткрытую дверь. Заглянул. Сидящий за столом мужчина в штатском, лишь на секунду оторвав глаза от бумаг, сказал: – Ждите, вас позовут. И Аркаша ждал дальше. Часов в одиннадцать вечера он спустился на первый этаж к дежурному. – Ждите, вас позовут, – сказал и тот. Позвали Аркашу в первом часу ночи. И уж в час, сфо-тографированный, со снятыми отпечатками пальцев, Тараськин был отпущен на все четыре стороны. Начало чего объявил тот лейтенант, Тараськин так и не понял. 3.После увольнения Аркашки терпение Ольги иссякло. – Нам надо пожить отдельно… какое-то время, – сказала она. – Каждый наедине с собою. Всё хорошенько обдумаем. Вместе у нас как-то не выходит. – Вместе хорошо на ассамблее всё обдумывают деле-гаты, – хлопал наивными глазами Аркаша. – У них крес-ла одноместные. А у нас – кровать здоровенная, чего тут обдумывать-то. Аркаша попытался ухватить жену за талию, но та, шлёпнув его по рукам, сказала: – Поэтому-то нам и надо пожить отдельно. Я еду к маме. Собрав вещи, Ольга поцеловала Тараськина в щёку и, пообещав позвонить, ушла. “Да-а, – вздохнул Аркаша. – Похоже, нездоровая ерунда выходит с этой Звездой…” Время уж к ночи шло, а сосед за стеной, Серёга, какого-то чёрта врубил музыку. Он был старше Аркаши на девять лет. Отношения их были добрососедскими. Жил тот тихо-мирно, с женой и трёхлетним сыном. И то, что он в 23:30 давал стране угля, было событием нетипичным. “Донбасс за стеной! Очень кстати…” – подумал Арка-ша, и отправился к соседу. – Я на кочерге, – улыбаясь во все зубы, заявил Серёга, открыв дверь. – Заходи. – А я слышу, уголь раздают, – сказал Аркаша, проходя в квартиру соседа. – Какой уголь? – приподнял бровь Серёга. – А-а, ты о кочерге! Да-да, сейчас и тебе угольку отколупну. – “Джин-тоника” я б сейчас выпил, – сказал Аркаша. – От него в желудке свищ образуется, – хмыкнул Се-рёга. – “Джин-тоник” – пойло для самоутверждающихся школьниц, будущих пациенток гастроэнтеролога.
Серёга, произнося это во хмелю, чуть язык не сломал, и даже головой тряхнул, договорив. – Музыку бы сделал потише, поздно, – сказал Ар-каша. – А сколько времени? – Уже полночь близится. – Бр-р-р, ты как злой сказочник! – опять тряхнул го-ловой Серёга. Они прошли в комнату, где у журнального столика, заставленного закусками, сидел в кресле длинноволосый с проседью тип. – В каком полку изволили служить? – спросил он сквозь гитарный скрежет, протягивая руку Аркаше. – С полком как-то без моего изволения всё вышло, – ответил тот, пожимая протянутую руку. – Это Саныч, – представил сосед гостя. – А это – Ар-каша, из-за стенки. – И как оно, в застенках? – спросил Саныч. – Чай, не сахар? – Соль не кофе? – подхватил Серёга. – В застенках музыка не тихо, – ответил Аркаша. – Баба Вера, наверное, уж ментов вызвала. Динамики хрипели о заржавевших стальных зубах. Серё-га уменьшил звук так, что Аркаша перестал разбирать слова. – Блин! Треска. Была одна песня у волка! – возмутил-ся Саныч, назвав Серёгу Трескачёва “Треской”. – Ты бабы Веры не знаешь, – сказал Сергей. – Зато я знаю бабу Надю, двадцати лет, меня вчера перепила. – Баба Вера скандалы закатывает. – Я тоже, – заворчал Саныч. – Баба Вера – профессионал, – сказал Сергей. – За-катывает всё. В банки, истерики, под асфальт. – Стоп! – поднял ладонь Саныч. – Наливай. – Где жена с сыном? – спросил Аркаша, когда они вы-пили и закусили.
– Жена к сестре в Нежен уехала, – ответил Сергей. – А сын у тёщи. – Тоже в хохляндии? – Сам ты в хохляндии. Сын на соседнем районе, на Варничной. А тут и поводов столько. Кореш давний прие-хал. Да вот – сегодня ещё пятая годовщина свадьбы. Тогда, помнится, суббота была. – А я в вербное воскресенье расписался, – припомнил Аркаша. – Ну, за карлико-берёзовые будни, – сказал Саныч, разливая по рюмкам водку. – Точно, карлико-берёзовые будни, – выпив и, хрум-кая солёным огурчиком, проговорил Аркаша. – Моя тоже уехала. К маме. – Да ладно тебе, замечательный будень! – хлопнул Серёга по плечу сидящего рядом на диване Аркашу. – На работу завтра надо? – Нет, – вздохнул Аркаша. – Видишь, как всё замечательно! – Трескачёв потянул-ся к бутылке. – Грех не напиться. А то от тебя и спиртным-то никогда не пахло. – Напиться надо, – кивнул головой Саныч. – Что ты знаешь о себе и об этом мире, если никогда по-настоящему не нажирался! – Недели две кряду, – усмехнулся Серёга, наполнив рюмки. – Ну, уж хотя бы! – сказал Саныч, и они выпили. – Да и ты, Серёга, тут года четыре живёшь, а датым я тебя только на Новый Год и видел, – сказал Аркаша. – Да, сейчас, это вам не тогда, – проговорил Треска-чёв. – Помнишь, Саныч, времена былые? – Славные времена, нынче таких не бывает, – кивнул тот, цепляя вилкой нарезанную селёдку. – Сколько было выпито… – мечтательно проговорил Серёга. Саныч усмехнулся:
– Директор завода “Кристалл” уж давно должен вы-звать меня к себе на ковровую дорожку, чтоб приколоть к моей печени орден. – Я всё ж никак не припомню, как выглядел Славный, – проговорил Серёга, возвращаясь, видать, к прерванному Аркашей разговору. – Значит, это он был, когда я уехал, а Иннокентий у тебя остался? – Да, они у меня в Североморске ещё дня три гуде-ли. Один с Мурманска, – как всегда настаивающий, что центр вселенной находится в его городе, Саныч сделал нарочито неверное ударение. – Другой с твоего “Проще-лыгино”. – С какого моего? – Ах, извините, вы ж теперь и сами мурманчанин. – Давно это было, – вздохнул Сергей. – Всё как-то пе-ремешалось. Раньше жизнь как у кочевника была, из одной компании в другую и – обратно. Славного вроде помню, а вроде и нет. – Тут помню, там не помню. У всех брожение было. Наливай, – проворчал Саныч. – Прикинь, – сказал Аркаше Серёга, разливая водку. – Осенью от Саныча друг уходил. Во дворе на первом снегу поскользнулся, затылком об арматуру, и – на тот свет. При-чём и не так, чтоб пьяный. – Судьба, – проговорил Аркаша, и подумал: “Ну, и как тут к Звезде не прислушаться. Сколько таких арматур я уже избежал?..” Они выпили. Саныч достал сигарету и сказал, поды-маясь с кресла: – Сколько лет прошло, а всё привыкнуть не могу, что ты курить бросил. И это правильно, сигарета убивает. – Как тогда ещё, от тебя вернувшись, к Иннокентию зарулил, так и бросил, – усмехнулся Серёга. – У него так укурился, что и с табаком завязал. – Помню, – хохотнул Саныч. – Как ты в подвал про-валился, да крыс потом гонял; надеюсь, не воображаемых.
Вижу буквально название рок-фестиваля: “Наркотики против табака”. – Прям как “Хищник против Чужого”, – сказал Ар-каша. – Ну, да. Это предыдущий фестиваль, – кивнул Саныч и вышел с сигаретой на кухню, закрыв за собой дверь. Они пили до утра. Наливали неспешно и, не чокаясь, опрокидывали рюмки. То шумно выдыхали, то крякали с удовольствия, а то и молча хлебушком занюхивали. Заку-сывали и много разговаривали. Хорошо захмелели, да на этой волне и замерли, с гребня не соскальзывая. – А Макс, инвалид, ты о нем чего-нибудь слышал? – спросил Саныч Трескачёва. – Нет, – ответил тот. – Я как в Мурманск перебрался, так и не слышал о нём ничего. Да и друзья мы были такие, привет – пока – наливай. – Макс-то от взрыва пострадал. Дело случайное, – сказал Саныч. – А сколько по синьке да наркоте загну-лось… Жуть! Как на войне. – Война – дело молодых, – сказал Серёга. – А если её для них не придумывают – молодёжь сама находит способ, как убиться, – высказал Саныч. – Ерунда это, – сказал Серёга. – Война для каждого по-коления находится. Просто юность безрассудна, и это стано-вится ясно и самому, когда она проходит. Ну, типа как сумас-шедший никогда не поверит в своё безумие, пока он болен. – Чего-то вы совсем краски сгустили, – проговорил Аркаша. – А алкоголь-то причём? Все пьют и ничего. – Угу, – мотнул распущенной шевелюрой Саныч, при-нимаясь разливать по рюмкам. – И ничего. Выпив и закусив, Сергей сказал: – Меня не оставляет извечный русский вопрос. – Кто виноват? Что делать? – Аркаша говорил, заню-хивая огурчиком. – Меня интересует: на хрена козе баян? – пояснил Сергей.