Валерий Еремеев
Шрифт:
– Кино, – ответил Саныч. – Наши умирают, но не сдаются. Кругом кровь и турки. – У нас с Турцией было десять войн, – блеснул эру-дицией полуживой Андрей. – Во всех вы победили. Не ез-дейте туда отдыхать, турки нас не любят на генетическом уровне. Митя протянул Ведерникову сигарету. Тот взял с табу-ретки зажигалку, прикурил. Но, скурив лишь до половины, затушил окурок в пепельнице. Взгляд его резко помутнел. Он проговорил: – Наливай ещё. – Блин, – сказал Саныч. – Куда ты спешишь? – А чё цедить-то, братка? Наливай, и пойду-ка я спать. Саныч налил стопку. Андрей выпил, закусил и по-полз на четвереньках обратно в спальню, невнятно на-певая: – Где-то на белом свете, там, где всегда мороз… А через час сотрапезнички услышали, как его рвёт. – Блин! – схватился Саныч за голову, представляя свою постель в блевотине. Матрас навсегда впитает дух же-лудочного сока Андрея. Они с Митей зашли в спальню. На кровати сидел Ве-дерников и, скривив лицо, боролся с тошнотой. По его подбородку была размазана красная блевотина. И вся бе-лая постель была перемазана кровью – теперь сомнений в этом не было. – Ё-о! – только и вырвалось у Саныча. Он подскочил к Ведерникову. – Больно? Тот отрицательно покачал головой. – Тошнит? – вновь спросил Саныч. Теперь Андрей кивнул утвердительно. Тогда сотрапез-нички вдвоём потащили Ведерникова под руки в туалет. Тот на ногах не стоял. Но до унитаза дотерпел. Там его вновь вырвало. Желчью с кровью. Между позывами Андрей по-просил оставить его. И сотрапезнички вышли.
Умывшись, Ведерников вышел на своих ногах. Впро-чем, его один чёрт заносило. – Ну, ты действительно Баязет в спальне устроил, – сказал Митя. – Кровищи-то! – Надо “скорую” вызвать, – заключил Саныч. – Не… – замотал головой Андрей, присаживаясь на диван. – Что вы гоните? Всё нормально. Наливай. – Ты совсем не аллё? – спросил Саныч. – Какой тебе наливай? – Да брось ты! – махнул рукой Ведерников. – Говорю ж, всё нормально. Наливай. – Может, у тебя язва открылась? – предположил Митя. – Сами вы язвы! – хохотнул Андрей. – Где там водка? Я ж могу и уйти, да купить. У меня отпуск. Хочу бухать! Саныч пожал плечами и налил полную стопку. Ведерников выпил. После ещё. Затем его утащили в спальню-баязет. Сняв окровавленный пододеяльник и простыню. Около двенадцати ночи в дверь позвонили. – Кого это ещё? – проворчал Саныч. На пороге стояли мама и сестра Андрея. Увидев их тревожные и в тоже
Наверное, он видел Андрея с ним вместе, топающих зата-ренными выпивкой. Они прошли в спальню. На полу валялось ском-канное окровавленное бельё. Светлана Сергеевна поко-силась на Саныча. Тот уставился в пол. Сестра и мама растолкали Андрея. Затем Ирка стала по телефону вы-зывать такси. А Саныч, доведя не стоящего на ногах Ве-дерникова до коридора, принялся его одевать. Андрей тупо улыбался и что-то балакал на пьяном языке. Са-ныч помог Ведерникову выйти на улицу, мама не хотела ждать такси в квартире-баязете. К облегчению Саныча такси через пару минут подъехало, избавив его от мук совести. В эту ночь в квартире Саныча не шумели. Сотрапез-нички перешли на вино. Попивали не спеша, глядя теле-визор. Да негромко разговаривали. Стоило одному, забыв-шись, повысить голос – другой тут же подносил палец к губам: – Т-с-с! Осторожно – злая соседка. – Да, нелегко доброму средь злых ночью… К четырём утра они завалились спать. 7.Саныч поднялся в одиннадцать. Вышел в зал. Митя, сидя на диване, тихонько смотрел телевизор. – А я посудку помыл, – сказал Полсотни, разливая по стопкам водку. – Замечательно, – проговорил Саныч и, выпив, доба-вил: – А сейчас ещё замечательней. Закусив, пошёл умываться. Его вновь чуть не стошни-ло от зубной пасты.Через час у них закончилась водка. Митя разлил остат-ки по стопкам и сказал: – Дай Бог, чтоб не последняя. Сотрапезнички чокнулись и выпили. Полсотни сразу погрустнел – он не знал, что у Саныча есть деньги.
– Ну, что, надо что-то придумывать, – сказал Митя. – Пошли, прогуляемся. Кого-нибудь встретим, у кого-то стрельнём. Саныч хотел избавиться от “хвоста”. Он согласился выйти на улицу, чтоб там и распрощаться с гостем, сказав, что резко поплохело. Затем вернуться домой, естественно – через магазин. Тогда можно потихоньку похмелиться, убраться, замочить заблёванное бельё. А коль хорошо по-хмелиться, то можно даже и постирать. Они вышли на пасмурную улицу. Пасмурно, это хоро-шо. Хуже не придумать, чем с бодунища щурить на солнце пропитую рожу. Сотрапезнички стояли у магазина, где и встретились. – Стасик! Здорово, дружище! – воскликнул Митя, увидев вышедшего из-за угла парня. Саныч его не знал. – Здорово! – Парень протянул руку сначала Полсот-ни, а затем Санычу. – Как жизнь вообще? Давно тебя не видел, – сказал Митя. – Неделю назад встречались, – напомнил Стасик. – Ой, точно! – хлопнул себя по лбу Митя. Он почув-ствовал щедрый кошелёк, и глаза его загорелись. – А вы чё тут стоите, мутите? – спросил Стасик. – Ну… – развёл руки Митя. – Мутим. Есть предложе-ния? А то так хреново, прям вообще… И действительно, голос Полсотни стал хреновым. Прям вообще. – Пошли со мной тогда! – махнул ракой Стасик. Я вчера тоже поддал. Питница была всё ж таки. – Как? – удивился Митя. – Сегодня, значит, уж суб-бота? – Ну, да, – кивнул Стасик. – А тебе-то что, иль на ра-боту устроился? – Не, – улыбнулся Митя. – Нет ничего подходящего. На всех пивных заводах директора уже есть. Стасик купил два литра водки и позвал сотрапезнич-ков в гости.
“Как-то нереально всё складывается в последнее время, – подумал по пути Саныч. – То Андрюха с бабка-ми, теперь этот Стасик. И даже прощелыга Паша разок со своим пришёл. Все наливают, никто ничего не просит. Ой, не к дождю такое. Налетит Земля на небесную ось”. Это в прежние времена все были при мармулетах и водка текла рекой. Нынче-то пообсохла та река. Из болота выцеживать приходится с Пашей, Перегаром, Митей. Ведь и он, Саныч, теперь такой. Частенько бывает: в дверь по-звонили – бутылку, закуску прятать. Они шли вдоль дороги. Саныч глянул на здоровенный плакат, видимый всеми пешеходами и проезжающими. На нём были изображены мужчина и женщина. С едва замет-ными полуулыбками, а-ля этакой, плакатной Моны Лизы. “Впрочем, нет. Мона Лиза и по сей день не понятно, чему улыбается, – подумал Саныч. – С этими же всё ясно. Они очень горды, что на плакат попали. Вот соседи-то ах-нут. И усов не подрисовать, и похабщины не подписать. Ибо высоко. А снизу надпись такая, красивая “СИЛА ЗА-ПОЛЯРЬЯ В ЛЮДЯХ”. Ага, красивая. Но, какая-то непо-нятная. Против кого-то эта сила? И зачем вообще сопки в силах измерять? Красиво звучит, но непонятно. Как карти-на, которую мулатка грудью пишет. Хотя, там красива сама картина написания картины упругой грудью, перемазан-ной в краске. Это же нет, не мулатка рисовала. Здесь, раз прочитав красивую мудрёную надпись, тут же забудешь. Будешь ходить мимо, не обращая внимания. Потому что второй раз читать не торжественно уже, и не красиво. А на-пиши “СИЛА ЗАПОЛЯРЬЯ В ЛЮДЯХ” мулатка упругой грудью? А? Красота осталась бы навсегда. Вот идёшь по завьюженной улице Полярной ночью. По щекам стегает снег. И он такой плотный, что и не видно тебе, кто изобра-жён и что написано на плакате этом. Виден лишь смутный силуэт. Но ты знаешь, что его когда-то расписала своей за-горелой грудью мулатка. И наверняка станет теплее. Хотя бы на душе.
А тут? Ай, что и говорить. Лучше б меня с перепою сфот-кали. Такого, чтоб щетина ржавой проволокой, чтоб в глазах два испуганных дурачка. И написали б: “САНЫЧ, ЗАВЯЗЫ-ВАй!!!”. Это для братвы. А с другой стороны, для правильных. Ну, для таких, кто в остроносых туфлях и в машинах, где клуб-няк из колонок “унц-унц”. Вот для них ту же самую фотку, только с надписью “САНЫЧ СЕГОДНЯ НЕ КОМИЛЬФО”. Потому как – стерегись. Ведь носи ты даже остроносые туф-ли, это не застрахует тебя от стопочки-другой. А там глядишь, и жена из дому выгнала. Уснул в машине своей, в последнем пристанище, с сигаретой. Пожар. Да благо проснулся-таки, выскочить успел. И всё, в машине не слышится больше “унц-унц”. Там теперь ветер подвывает. А на туфле остроносой ка-блук отвалился. Друзьям через неделю не нужен. Попахивать псиной начал. Ну, в общем, не комильфо”. Стасик возвращался из Мурманска. Прошлый вечер закуролесил там. Ночь проспал. Утром малость похмелил-ся и поехал в Североморск. По дороге домой решил в мага-зин зайти. Там сотрапезничков и встретил. Они прошли на кухню. Стасик достал из холодильни-ка бутыль-полторашку. – Квас, – пояснил он. – Сам делал. На запивку самое то. А закуси негусто. Он поставил на стол консерву кильки и принялся её открывать. – Братская могила, – усмехнулся Стасик, глядя на ры-бёшку в томате. Затем поставил на стол тарелку с уже нарезанным хлебом. – Подсох, хоть и в пакете был, – заметил он. – Под братскую могилу самое то, – сказал Саныч. – Не закусь, а поминки. Все трое хохотнули, и Стасик, открыв бутылку, разлил водку по рюмкам. Затем спрятал пузырь в холодильник. – Пусть запотеет, – пояснил он и, подняв рюмку, ска-зал: – Будем. Чокнулись. Выпили. Закусили. Саныч попробовал са-модельный квас, отлитый в кружку. – М-м, замечательно! – закивал он. Ему действитель-но очень понравился этот квас. Совсем не такой, какой был в детстве в деревне у деда. Тот был кислым, мутно-серо-жёлтым. А этот сладкий, и на цвет – как крепкий чай. – А то! – засиял Стасик. – Выпили, теперь и познако-миться можно. Я – Стасик. – А я – Саныч. Они ещё раз пожали руки. – Я – Митя, – хохотнул Полсотни. – Срочно по вто-рой за знакомство. 8.Около одиннадцати вечера Кристина спохватилась, что забыла телефон у Ольги. Ещё одна подруга детства, с которой она поддерживала отношения. А завтра в восемь утра позвонит отец. Договорились съездить в Мурмаши, на могилу дедушки. Без телефона Кристина проспит до обеда. – Чёрт! – проговорила она и включила ноутбук. Ей повезло, скайп Ольги был в сети. Та тут же ответила на звонок. – Нет, ещё не спим, – ответила подруга. – Конечно, можешь вернуться. Но лучше до завтра уже подождать. Поздно. Суббота всё-таки. На улице пьяных полно. Я б мужа попросила тебе телефон принести, да он только что в ванну залез. – Да ладно! – отмахнулась Кристина. – Пятнадцать минут ходу до тебя. Дойду уж и сама. К тому же, глядишь, и красавчик какой пристанет. Без материальных и жилищ-ных проблем. Сильный, но тонко чувствующий. Загорелый брюнет двухметрового роста. С таким… – Иди уже, – прервала Ольга, засмеявшись. Её муж не успел выйти из ванны, как Кристина уже позвонила в дверь. Она забрала телефон и, отказавшись от чая, поспешила домой.
На улице было тепло. Светило солнце. И, несмотря на поздний час, из открытых окон слышались то застольные разговоры, то музыка. Неожиданно перед Кристиной воз-ник пьяный мужик в давно не стираных джинсах. – У, какая! – проговорил он с идиотской улыбкой. Кристина прошла мимо, вроде как не обращая вни-мания. – Ну и что! Зато, может, я тонко чувствую, – послед-нее слово мужик еле выговорил. Кристина едва сдержала смех, и напряжение от хмель-ной улицы поубавилось. Затем ей на встречу прошли два омоновца. Один очень даже ничего. Глядя на их сдержан-ные лица, Кристина представила, как те гаркают дружно: “Зато мы тонко чувствуем!” И вновь едва сдержала смех. Дальше Кристина шла, уже беззаботно улыбаясь. Она открыла дверь своего подъезда и увидела… Валяю-щееся тело. Кристина замерла на пороге. В глаза сразу бро-силась кровь. Довольно много крови, растёкшейся по бе-тонному полу у головы лежащего. Тёртые джинсы, “косуха”, распущенные длинные волосы. Это был соседушка. Одной рукой держа дверь открытой, Кристина шагнула в подъезд и осторожно, носком туфли, толкнула ногу лежащего. Тот простонал что-то вроде “ой, ёбта”. И зашевелился. – Живой? – растерянно спросила Кристина. – Возможно… – Слова Саныча едва можно было по-нять. Он говорил, не шевеля губами. – Я сейчас “Скорую” вызову, – сказала Кристина. Услышав это, Саныч словно получил волшебный укол. Начал тут же подниматься с пола. Вдруг негромко ойкнул, скривил лицо и удивился: – Однако. Но тем не менее – никакой “Скорой”. За-прещаю. – Он по-прежнему говорил, не шевеля губами. Лицо всё в крови. Казалось, в Саныча вселился властный демон, соображающий, как управлять этим избитым, от-казывающим организмом. Он опёрся одной рукой о стену, другой о колено и начал подниматься. Кристина попробовала помочь, взяв его под руку, но Саныч замотал головой. Затем, прямо-таки с величайшей осторожностью, сплюнул тягучую кровавую слюну и самостоятельно выпрямился в полный рост. – Рёбра всё ж поломаны, думаю, – проговорил он. Тогда Кристина опять осторожно взяла его под руку, и на этот раз Саныч позволил себе помочь. 9.Проснулся Саныч с ужасной болью. Всё тело ныло, а в рёбрах и нижней челюсти – кричало. Аккуратно при-коснулся к лицу. Щёки, подбородок – в кровавой корке. Она крошилась под пальцами на губах. Была на шее. У Са-ныча уж случался перелом челюсти. Тогда он всем говорил то, что от него и ожидали – побили. На самом же деле, он спьяну упал на улице с лестницы. На неё натекло с какой-то прорванной трубы, и та обледенела. Поскользнулся, упал – закрытый перелом рта, – как он смеялся. А скажи как есть – никто не поверит. Вот и говорил всем – поби-ли. Малолетки. Не, никому не вмазал, не навалял –
Справившись с туалетом, Саныч принялся отмывать кровавую корку, осторожно склонившись над ванной. И вдруг вспомнил: – Вон, одно быдло пьяное тут ходит… Дыра и есть дыра! Это он услышал за спиной, уж открывая дверь своего подъезда. – Я сумею простить вас, если сейчас же свалите отсю-да, – сказал, оборачиваясь к компании, Саныч. – Хотя, в жопу милосердие, вы назвали мою улицу дырой. Он ничего не помнил о драке, но кто победил – дога-дывался. Жаль, его жизнь не снимают американские кине-матографисты. У них бы хороший парень победил. А ведь он даже и фразу сказал киношную. Небрежно-пафосную, как хороший парень. Саныч усмехнулся своим мыслям и тут же скривился от боли. Он посмотрел на костяшки своих кулаков. Те были целёхоньки и ничуть не болели. “Вот и, слава Богу, – подумал он. – Лишь бы мерзавцы не пострадали”. Он вообще считал, что драться с незнакомцем, у ко-торого вполне может оказаться ВИЧ, гепатит и чёрт знает что ещё – полнейший идиотизм. И объяснил бы ему кто, Христа ради, зачем он вечно поступает не по своему раз-умению? Хуже собаки – всё понимает, но поступить пра-вильно не может. Саныч, склонившись, подставил под тёплую струю щёку и осторожно, пальцами продолжил отмывать въев-шуюся в щетину кровавую корку. Бледно розовая вода за-крутилась водоворотом вокруг стока ванной. И тут Саныч вспомнил свет, ворвавшийся в дверь подъезда. А в нём де-вичья фигура, спрашивающая: “Живой?””Точно, – подумал Саныч. – Это ж соседушка новая помогла добраться мне до квартиры, до диванчика”. И всё же он вчера был здорово пьян, и ничего подроб-нее вспомнить не мог.
Санычу больших усилий стоило снять окровавлен-ную футболку и штаны. На это ушло около получаса. Было очень больно, и к тому ж его начинало мутить. Может, толь-ко с перепою, а может, ещё и сотрясение мозга. Последнее радовало, последнее подтверждало наличие в голове серого вещества. А как ещё проверишь, когда вся жизнь напере-косяк, и поступки указывают на отсутствие ума? Уже будучи голым, Саныч принялся отмывать шею и грудь. На подбородок он махнул рукой. Окончательно смыть кровавую корку не давала щетина, а поломанную челюсть особо-то не потрёшь. Наконец, кое-как отмывшись, он глянул в зеркало на стене. Ну, уж не восставший мертвец, каким он вошёл. Но и не красавчик. На подбородке осталось много крови. Под глазом синяк небольшой, а вот на левом боку, на рёбрах, синяк здоровенный. Точнее сказать, синий весь бок. Слов-но его бульдозер сбил. Он отмыл стальную цепь, снятую с шеи перед умыва-нием. В её звеньях тоже засохла кровь. Затем одел вновь. Та звякнула медальоном с надписью на латыни: “Вся моя надежда на себя самого”. Мучил зверский сушняк, но Саныч лишь прополоскал рот и ограничился маленьким глотком. С воды его непре-менно стошнит. Так и челюсть в унитаз можно выронить. Кроме боли чувствовалась слабость во всём теле. В глазах заплясали светлячки от давления. Оставалось радо-ваться, что посетил ванну, пока были хоть какие-то силы. И тут он подумал: “А вдруг?” Добрёл до кухни. Открыл створку стола. И – о, чудо! Обнаружил чекушку водки! Когда её купили? Кто её купил? Как Митя о ней не узнал? Обо всем этом Саныч понятия не имел. Сам он никогда не покупал чекушек. Но на опохмел старался отложить всег-да. И порой, как сейчас, случались сюрпризы. Теперь ему из дому не выйти, этой чекушкой следовало распорядиться грамотно. Саныч сквозь зубы процедил полстопки и поко-вылял надевать трусы.
День он провёл в кресле перед телевизором. Подыма-ясь переключить канал, когда начиналась совсем уж не-стерпимая галиматья. Типа концертов по выходным. Водки выпил ещё раз, полстопки. А вечером, часов в семь, неожи-данно послышался звук открываемой двери. У Саныча с похмелья ёкнуло сердце. “Даже не проверил, заперта ль дверь”, – спохватил-ся он. Не шевеля корпусом, Саныч повернул голову и увидел на пороге комнаты вчерашнюю соседушку. – Извини, – сказала она. – Я без стука. Вчера дверь осталась открытой. Вот, проверила – до сих пор открыта. А тебе, наверное, сейчас тяжеловато ходить, гостям отворять. Как себя чувствуешь? РОК ЗВЕЗДА НА ПЕНСИИ. Друзья ушли Скорей, чем стали Миром, Которому На всё плевать, Лишь вороньё теперь Галдящей сворой Слетается Сюда клевать. 1.Когда-то было всё очень хорошо. Потому что было. И тем более – когда-то. Пусть ступеньки в магазин игрушек доходили почти до колена, и до ручки на его двери было не дотянуться. Пусть огромный мир с недосягаемыми дверными звонками и кнопками лифта был подогнан под боль-ших людей. Пусть так. Но при всём этом крутился-то этот мир вокруг маленького человечка. Куриные ножки – тогда не было окорочков, были нож-ки – от запеченной в духовке курицы доставались только ему. Вся сгущёнка, так редко появляющаяся в магазинах, была только для него. И, конечно же, все игрушки в доме принадлежали одному ему. Его возили на санках и читали сказки. Его жалели, когда он больно ушибался, заигравшись. И умилялись его смешным – палка-палка-огуречик – рисункам. Но то было когда-то. А теперь… Теперь этот долбаный мир соответствует его тридцатидевятилетним габаритам. И ступеньки в магазин игрушек подогнаны под его ногу. Но их ещё разглядеть надо. Да и игрушки изменились. – Два литра водки с серебром и четыре пачки сигарет, “Арктики” лёгкой, – сказал, покупая себе две новогодние игрушки, Саныч. Он сунул кассирше тысячную купюру. А что это имен-но тысяча рублей, Саныч разглядел дома через увеличи-тельную лупу. Разглядывай он через неё и сдачу – конфуза не избежать. Поэтому он просто сгрёб на ладонь остатки денег и сунул в карман куртки. Благо хоть руки не дрожали – перед походом в магазин он похмелился. Его тогда колотило нешуточно. И он, взяв двумя ру-ками бутылку, стуча горлышком о зубы, сделал два глотка. Водка обожгла горло, а всё нутро в ужасе сжалось. Саныч, мигом опустив пузырь на табуретку, схватил кружку холод-ного чая и загнал им рвотный позыв обратно. С минуту си-дел ни жив, ни мёртв, прислушиваясь к своим ощущениям. И, наконец, резко вскочив, метнулся в туалет, выблевав в унитаз выпитое. “Соседи, наверно, думают, что тут свинью режут”, – подумал Саныч, когда из его носа и рта вытекали тягучие остатки блевотины с соплями да слюной. Он обхватил унитаз, но практически его не видел. Так, расплывчатое пятно. После инсульта Саныч разли-чал лишь очертания предметов. А тут от блёва ещё и глаза слезились. Отсморкавшись, отдышавшись, умывшись ледяной водой, Саныч почувствовал себя лучше и вернулся в комнату. Уже менее трясущейся рукой, полагаясь на интуицию, плеснул с полстопки водки. Когда рука была тверда, он мог вот так, вслепую, разлить до полна по разнокалиберным рюмкам, не пролив ни капли. Талант не пропьёшь. Для верности взяв стопку двумя руками, наклонившись к та-буретке, махом выпил, откидываясь назад. Холодная водка вновь обожгла горло. Саныч, как и прежде, тут же запил чаем, подавляя рвотный позыв. Опять замер, прислуши-ваясь к организму. На этот раз удержать выпитое удалось. Облегчённо вздохнув, Саныч покачал головой. “Ай-яй-яй, ну и дела” Сознание начало проясняться. Конечно, было ещё хреново, но всё же. Минут пять назад он всерьёз опасался “белочки”. Или второго инсульта. Муки похмелья достигли апогея. Он уже дней пять практически не спал. Похмелив-шись, удавалось отключиться максимум минут на тридцать, но он все равно постоянно подрывался от кошмаров. Кроме того, всё время болели ноги. От ступней до колен они ныли, словно отмороженные. И, кроме этих монотонных мук, ноги периодически простреливала острая боль, внезапно устремляющаяся гвоздём в мозг. Врач на приёме заумно го-ворил об этом недуге и, наконец, на предложение “покоро-че”, ответил: “Пить надо меньше, водочка аукается…” Также сна не было из-за бешено скакавшего давления. Голова кружилась, Саныч чувствовал – расслабься он на секунду, и трындец. “Как там у Кинга? Выйду на поляну, где закончится моя тропа”, – усмехнулся. Отдышавшись, он вновь ронял голову на мокрую от пота подушку. А через пару минут, за-бывшись, опять подрывался, часто-часто дыша: – О, чёрт! О, Господи… Блин, сдохну… Саныч пытался достичь восьмичасового перерыва меж-ду стопками. А там, глядишь, и десятичасового, пока окон-чательно не выйдет из запоя. Резко бросать пить нельзя, это каждый алкаш знает. И вот он тянул время. К концу вось-мого часа уже не раз слышал какие-то, помимо бубнящего телевизора, несуществующие звуки. Мерещились какие-то движения. И Саныч, дёргаясь, опять шептал горячо: – О, чёрт! О, Господи! Блин, сдохну… Но вот, наконец, прошло восемь часов, и Саныч по-хмелился. Первая стопка не пошла, зато вторая прижилась. Наконец полегчало. Он посмотрел на экран телевизора. Там два оранжевых пятна, похоже, целовались. Саныч пригляделся: “Ёлки! Кэтрин Зета-Джонс!” – А жизнь-то налаживается! Вижу кой чего, – усмех-нулся Саныч, и уже более твёрдой рукой плеснул в стопку водки. – За самый новогодний фильм – “Зорро”! Когда фильм заканчивался, Саныч налил себе в тре-тий раз, полстопки, опорожнив бутылку, и – выпил. Нор-мально пошла. Он подошёл к большим настенным часам и разглядел, что уже восемь вечера. Через четыре часа наступит новый, 2012 год. Древние индейцы обещали конец света, и Саныч склонен был верить им. Поначалу не хотелось обращать на Новый Год внимания. Просто валяться и дохнуть себе дальше. Но водка зацепила. Депрессняк отступил. Здоро-вье поправилось. Мысли стали вменяемы. После водки по-чувствовал себя в твёрдом уме и трезвой памяти. И Санычу ох как не захотелось обратно в ад похмельный. Он был уве-рен, что все алкаши попадают в рай. Потому что муки за грехи свои принимают сполна при жизни, с бодунища. Но – только не на Новый Год! Одинокий, забытый, жалкий. В горячечных кошмарах, пожирающих его, стоит лишь на минуту забыться в дрёме. “Крюгер – мой Дед Мороз”. И вновь, отрывая жаркую голову от мокрой подушки, часто-часто дыша шептать: – О, чёрт… О, Господи… Блин, сдохну!Нет, только не сейчас, когда весь мир празднует. И Саныч, чувствуя прилив сил, стал собираться в магазин.