Валерий Еремеев
Шрифт:
Он аккуратно спустился по ступенькам магазина и по-шёл к свету фонарей, растянувшихся вдоль дороги. Движе-ние на ней не было оживлённым, но всё же он опасался угодить под машину, не разглядев фар. И обрадовался, уви-дев фигуру, начавшую переход дороги. Саныч пристроился сзади и в конце чуть не упал, запнувшись о бордюр. “Вот наверняка кто-то увидел, и теперь засплетничает: Саныч-то до двенадцати наотмечался. На ногах не стоял”. Пришёл он домой злым. Включил телевизор. Подо-двинул табуретку, служившую столом. И плюхнулся в крес-ло, похожее на трон. Откупорив бутылку, налил стопку и залпом выпил, даже не запив. Потянул жадно ноздрями воздух и, шумно выдохнув, похлопал себя по колену. Эх, ноги, конечно, всё ныли. Саныч к этому уж привык (ныть они ещё весной начали). Но вот периодические прострелы острой боли вроде прекратились. – Так-то получше будет, – проговорил Саныч и пошёл в ванну – помыть-побрить тело к празднику. С расчёсанными, длинными, мокрыми волосами, благоухая подбритыми щеками и шеей (короткую бородку он оставил), Саныч вышел из ванной голым и направился к шкафу – одеваться во всё свежее. Одежда, провонявшая потом, осталась в тазу под ванной. Он надел лёгкие камуфляжные штаны и достал хра-нившуюся в распечатанной упаковке белую рубаху. Кри-стина – жена – подарила её на прошлый Новый Год. Са-ныч тогда померил рубаху перед зеркалом, и они на пару покивали головами: о, да, замечательно. И благополучно убрали её в шкаф для подходящего случая. Потому как Са-ныч настаивал, чтоб кульминацией праздника был фейер-верк из салатов. Уж раз-то в году можно пошалить. И вот подходящий случай настал. Он налил полстоп-ки, выпил и пошёл в маленькую комнату гладить рубаху, сорвав этикетку. Поглаженная рубаха осталась висеть на спинке стула, а Саныч отправился готовить праздничные блюда. Он прикинул, чем располагает. Гречка – очень полезно. Чёр-ный перец, горошек – очень душисто. Банка консервы “килька в томате” – очень экономно. Луковица репчатая – не гусь, конечно, лапчатый, но сплошь витамин. Масло растительное – живём, братцы! И хлеб чёрный, что всему голова. К тому же был чёрный крупно-листовой чай с аро-матом лимона, вместо которого были лепестки подсолну-ха. Это ему прочитал на упаковке один из редко заходящих знакомых. – Слепого каждый обмануть может, – сказал тогда Са-ныч. – Пахнет лимоном. Кому верить – тебе или нюху? Вообще, у Саныча друзей не осталось. Кто здравство-вал ныне, тем времени на него не хватало за своими житей-скими заботами. Да и интересы их разошлись. Понятия, если угодно. “Друганы” же, в основном новоиспечённые, что в последний год зачастили, имели острый нюх на ха-ляву. Появлялись цыганским табором, когда Саныч полу-чал деньги, и растворялись вместе с последней стопкой так внезапно, что дохнущий с бодунища Саныч, глядя на раз-руху в доме, гадал: а был ли мальчик? Когда гречка сварилась, Саныч насыпал меж газет-ных листов горошинки перца и пустой бутылкой раскатал перец в порошок. Затем ссыпал его в кастрюлю с гречкой, перемешал. Душистый аромат был восхитителен. Это вам не молотый, в упаковке. Тут и запах, и острота. Наложив тарелку простой гречки, пошёл в комнату, где импровизированный
2.Кристина просто простыла. Поднялась температура. У неё были выходные, и за ненадобностью больничного они не спешили вызывать врача. Редко что ль люди просту-жаются. Тёплое молоко с мёдом, рюмашка водки с перцем на ночь. Но лучше не становилось. Становилось хуже. Тем-пература под сорок, Кристина вся горела. Через два дня, несмотря на протесты, Саныч вызвал врача. После осмотра её увезли в больницу. – Всё будет нормально, – сказал доктор. А на следующее утро, когда Саныч пришёл навестить жену, ему сообщили, что два часа назад она скончалась. Врач говорил тарабарщину о том, что грипп вызван виру-сом высочайшей вирулентности, из-за чего развилась мол-ниеносная смертельная геморрагическая пневмония… Доктор говорил это контуженному горем Санычу, и всё же тот запомнил сложные врачебные термины. Стран-ная штука – человеческий мозг… Они прожили с Кристиной всего восемь месяцев. Во-семь месяцев настоящей жизни из всех его бестолковых са-мостоятельных лет. Эх, если б только он не слушал её, если б только сразу вызвал врачей… Запил Саныч, когда все дела похоронные были завер-шены. Посадил тёщу, совсем не контачившую с бывшим мужем, отцом Кристины, на поезд Мурманск-Москва, и запил, вернувшись в опустевшую квартиру жены (со своей прежней он выписался). Просто снял намордник с демона, сидящего на плече. Отстегнул цепь, на которой собирался продержать его весь остаток жизни. И засинячил, затмив свой былой опыт. С работы его в марте сократили. Надоб-ность держать себя в руках днём отпала. Пособие безра-ботного у него выходило побольше прежней зарплаты. Так что за прошедший год он трезвел крайне редко. Денёк, и вновь пошло-поехало. Разве что, после инсульта не пил аж неделю.
Инсульт разбил его в сентябре. Он беспомощно валял-ся на полу целые сутки. “Друганов” скоро ждать не при-ходилось, деньги только закончились. “Друганы” волшеб-ным образом могли бы появится, займи он у кого-нибудь денег. А так, до выплаты пособия и думать нечего. Наконец, Саныч кое-как дополз до входной двери и ещё через пару часов умудрился открыть замок. Пожилая соседка, открыв дверь, была несколько обескуражена, обнаружив на своём пороге лежащего с ботинком в руке Саныча, коим он сту-чался к ней. Она-то и вызвала ему “скорую”. Через недельку Саныч двигался уже вполне самостоя-тельно. Правда, к вечно ноющим ногам добавились перио-дические прострелы острой боли. А вот со зрением совсем беда. Он практически ослеп. Только уткнувшись носом, мог разобрать, к примеру, название газеты. После инсульта, получив пособие, Саныч послал всех “друганов”, куда давно следовало. И продолжал посылать, пока те наконец не отвадились от визитов. Живя с Кристиной, он выпил всего дважды. На свадь-бе и на Новый Год. Банально, но был дом, куда хотелось возвращаться, где его ждали с работы. На которую он устроился после нелепой смерти Трескачёва. Да, все друзья ушли нелепо. Славный, будучи практически трезвым, так и вовсе попросту поскользнулся. “Эх, Славный. Эх, Кристина. Отметим Новый Долба-ный Год”. Саныч достал из серванта ещё одну стопку и, поста-вив рядом с “Кристининой”, налил до краёв водки, накрыв хлебом. Плеснул полную стопку и себе. “За вас, родные…“3.На Саныче была морская роба с застиранным до блед-ной голубизны гюйсом третьекурсника на плечах. Его порядком мутило. Вчера ему стукнуло восемнадцать. И теперь он шёл по узкому коридору ПТУ в гальюн – то ли покурить, то ли поблевать. На уши давил многоголосый гул. Туда-сюда двигались пацаны в форме. Мимо, посре-ди коридора – светлые гюйсы. То один, то другой здорова-лись, протягивая руку. Саныч буркал в ответ: “Здорово”, и брёл дальше. Тёмно синие же гюйсы больше жались к сте-нам. Топтались стайками у дверей кабинетов. Сегодня они рвались на урок. Вот два “третьяка”, словно акулы скольз-нув вдоль плотного косяка “перваков”, отделили одного лопоухого паренька лет пятнадцати и сунули ему под нос форменную шапку, наполненную лотерейками. “А там все билеты счастливые. Будет петь, плясать, иль лампочку задувать”, – мимоходом отметил Саныч и решил – сначала поблевать, а затем покурить. Раздался звонок на занятия. Не все “перваки” попадут на урок. Но основная масса двинулась в кабинеты. Саныч шёл против течения. В прокуренном гальюне стояли четверо. Два Лысых, так звали Саню и Рому, сокурсников Саныча. И два “пер-вака”. Блондину замазали макушку зелёнкой. Он прижи-мался к стенке, уставившись в пол. Лысые же горячо спо-рили, по очереди тыкая пальцами в грудь брюнета, второго “первака”. – А я настаиваю на зелёнке! – восклицал Рома. – Не могу согласиться. Нужно выстричь крест. – Для наглядности Саня вжикнул ножницами у уха “первака” и кивнул на блондина. – Глянь, что ты уже наделал, изверг. Он увидел вошедшего Саныча и сказал: – Здорова! Видал, измазал “первака”. Налысо-то он теперь добровольно подстрижётся, но на черепе зелёнку придётся наждачкой зачищать. – Всё по-божески. У него осталось право выбора, – сказал Рома. – Коль с этого года при поступлении в хабзу первый курс официально не стригут, то так тому и быть. Дело добровольное. Саныч, как считаешь? – Минуточку, – проговорил Саныч и, подойдя к уни-тазу, блеванул.
– Это всё алкоголь! – погрозил Саня пальцем брюнету. – Пьёшь водку? – строго спросил “первака” Рома. – Иногда, – пролепетал паренёк. – Детский алкоголизм страшен! Малыш, куда ты катишься? – досадовал Рома, затем обратился к Сане: – Братишка, давай по справедливости. Я зелёнкой, а ты крест. – Оставьте его, мы знакомы, – сказал Саныч, идя к умывальнику. – Блин, а чё молчишь то?! – воскликнул Саня. – А сам попробуй говорить, когда блюёшь, – сказал Саныч, умываясь. Оторвавшись от умывальника, он вытер рукавом лицо и, выдохнув, проговорил: – Вроде получше стало. – Саныч глянул на вымазан-ного зелёнкой блондина и усмехнулся. – А вы подонки. – Что есть, то есть, – согласился Рома, улыбаясь дву-мя железными зубами, вставленными вместо выбитых на первом курсе. – Ну, чё, пойдём, – кивнул Саныч брюнету и, двинув-шись на выход, сказал Лысым: – Я домой, бывайте. – Бывай, – дружно сказали Лысые. А брюнет позвал за собой блондина: – Немец. Измазанный зелёнкой “первак” с готовностью ото-рвался от стены, поспешив на выход. – Давай хоть покурим, Лысюша, – предложил Саня Роме. – Давай, Лысюша, – кивнул тот. – Немец, – усмехнулся Саныч, выйдя из гальюна. – А ты кто? – Я – Славный, – ответил брюнет. – Ну, звать меня Слава. – Так вот, Славный, валил бы ты с Гитлером домой. Ви-дишь, опять “день первака”, – сказал Саныч, думая, что хо-рошо – всё-таки не закурил. Вроде действительно легчает. Они вместе подошли к раздевалке. “Перваки” получи-ли свои шинели, а Саныч – куртку. – Пацаны, мармулеты есть? – спросил Саныч, когда они вышли на заснеженную улицу. – Чего? – не понял Славный. – Деньги, – пояснил Саныч. – На пиво. – У меня дома есть, ящика на полтора, – сказал Слав-ный. – Да только очереди такие… И продадут ли? Саныч хмыкнул, глянув на наручные часы: – Через полтора часа пиво привезут на “Гвардак”. Че-рез два – на “Фадеевку”. Кто в очереди стоит, тому не хва-тает. – А у меня хата свободна, – впервые за все время по-дал голос Немец. – Так едем же! – хлопнул обоих “перваков” по плечам Саныч. Славный с Немцем жили на одной улице. Оба перео-делись. И к магазину подъехали перед самым пивным за-возом. Саныч договорился на разгрузку машины. Немец, скрывающий зелёные волосы под задрипанной шапчон-кой, выглядел совсем ребёнком. Поэтому пиво с машины в магазин таскали без него. За что и получили полтора ящика без очереди. И, когда толпа жаждущих мужиков только на-чала давку в открывшихся дверях магазина, Саныч с “пер-ваками” уж отправились к Немцу. – Чё ты паришься из-за зелёнки? – спросил Саныч Немца, когда они допивали по второй бутылке. – Давай виски выбреем, и будет достойный панковский причесо-нище. У самого Саныча виски и макушка были выбриты, оставался лишь достающий до кончика носа чуб, который он откидывал с глаз то в одну, то в другую сторону. Допив третью бутылку, Немец согласился. Но не под бритву. В доме была только массажная расчёска, и Саныч взялся выстригать волосы через столовую вилку. Вышло довольно аккуратно. И ужасно. Что и требовалось. Захмелевший Славный был в восторге, и начал уламывать Са-ныча чтоб тот и его подстриг. И Саныч с вдохновением вы-стриг ему ирокез. Квартира немца была довольно убогой. Продавлен-ный диван, прожжённый сигаретами в двух местах. Допо-топная, пошарпанная мебель. Не было телевизора. Он жил вдвоём с отцом. – Бухает мой папаша по-чёрному, – сказал изрядно захмелевший Немец. – Как только восемнадцать мне стук-нет – подам на размен квартиры. Буду один в однокомнат-ной жить, как человек. А то ж это жопа какая-то, у меня даже штанов нет. И вправду, на Немце были штаны от “парадки”, что в хабзайке выдали. Не приглядываясь можно подумать, что это гражданские шерстяные брюки. – А чай! – усмехнулся Немец. – Какой редкостный чай в этом доме! Он подорвался и, сгоняв на кухню, вернулся с завар-ным чайником. – Вот, гляньте… – Немец открыл крышку. – О таком чуде вы даже не слыхали. В чайнике вместо заварки кисли разбухшие жженые сухари. – Не понимаю, – сказал Немец, – зачем жрать-то так? Папаше всё похрен. Отлежится иль дихлофосом похмелит-ся, с бодунища на меня наорёт, типа воспитывает, и айда дальше синячить. Не, как только стукнет восемнадцать – сразу на размен. Заживу по-человечьи. Худенький Немец едва не плакал пьяными слезами. Лет восемь назад Саныч случайно встретил его. Саныч тогда изрядно повеселился в Мурманске, и перед возвраще-нием в родной Североморск заскочил в магазин за пивком, здоровье поправить. Сразу на крыльце магазина откупорил бутылку и отпил треть. Глаза заслезились, он с облегчени-ем выдохнул и тут увидел пред собой собачьи глаза. Нет, перед ним стоял человек. Весьма помятый, небрежно одетый, с всклокоченными жиденькими волосами. Но взгляд у человека был собачьим. Так смотрит вечно голодный, битый пёс на беляш, который вы едите на привокзальной площади. Человек же смотрел на пиво. Саныч протянул бутылку кивая – бери. Собачьи глаза полыхнули счастливо и, если б у человека был хвост, он сейчас завилял бы им что есть мочи. Дрожащими руками человек осторожно, словно ожидая подвоха, взял бутылку и жадно сунул горлышко в рот. Запрокинув голову, он влил в себя всё пиво, пенящееся в бутылке. После, наконец оторвавшись от горлышка, стал глубоко вдыхать осенний воздух замешанный на выхлоп-ных газах. – Немец? – неуверенно проговорил Саныч. Жалкая улыбка вдруг застыла на лице помятого чело-века. – Да, – осторожно ответил он. За его спиной вдруг просигналила проезжающая машина, и Немец дёрнулся, как от удара током. – Я Саныч, помнишь хабзайку? – обрадовался встре-че Саныч. Немец втянул шею в плечи. Мимика лица его стала меняться с нереальной скоростью. Радость, страх, интерес, отчаянье, тоска. Снова страх, словно он вновь “первак” и сейчас его заставят тянуть лотерейку, а после задувать фары проезжающих машин. – Ну же, вспоминай, – сказал Саныч. – Мы со Слав-ным у тебя дома пиво пили. Я тебя ещё под вилку под-стриг. – А-а! – обрадовано воскликнул Немец. – Конечно, помню! Ирокез. Привет бра…(он осёкся, не решившись сказать – брат). Как ты? – Нормалёк. Сейчас, кстати, со Славным зависали. Тебя вспоминали. А ты и вот он. – Ой, – вообще оживился Немец. – Может, к Слав-ному поедем? Тысячу лет не виделись, хоть и рядом жи-вём.
– Не, Славный уже отходит, ему на работу завтра. – Ой, а я вчера так напился, так напился, – запричи-тал Немец. И было видно, что он не только вчера напился. – Я ж на бирже стою. Меня на курсы водителей направили. А я задвинул. Вот веришь, не пил не пил, а тут задвинул. Что теперь будет? – Не парься, – сказал Саныч. – Сейчас домой пой-дёшь, отлежишься, придумаешь отмазку. – Слушай, а может, ещё пивка? А то так хреново, прям сдыхаю, – занудел Немец. – Не, на пиво денег нет. Только на дорогу домой осталось. Немец тут же поблек, словно ему заявили, что рас-стрел всё же состоится. – Ну, тогда давай, – понуро протянул он руку Санычу. – Давай, – пожал руку Саныч и пошёл на вокзал. Когда пиво было допито, изрядно пьяный “первак” Немец остался дома, а Славный отправился провожать Са-ныча на Североморский автобус. 4. Саныч подошёл к настенным часам. 11:05. Меньше часа до Нового Долбанного Года. “Приглашу всех друзей, и закатим мы праздник на-стоящий”. Он достал ещё стопку, налил до краёв водки и накрыл чёрным хлебом. “Выпьем, Басуха”. И Саныч, налив себе, чокнулся с новой стопкой на комоде. Он пришёл к своему другу, однокласснику Басухе. Саныч только дембельнулся. Созвонились. И вот уж об-нимались на пороге. У Басухи со вчера сидели Золотник и Любочка. Похмелялись. Любочка успела навести красоту и выглядела свежо. Особенно на фоне пацанов. В комнате было сервировано две табуретки. На троих – шикарно. Они ломились от развороченных салатов, и прочих колбасо-разносолов. – Мой дембель отмечаете? – спросил Саныч, ставя литр водки под табуретку. Басуха, разливая из начатой бу-тылки по рюмкам, сказал: – А как же, корешочек. И заодно – пятую зарплату Зо-лотника. Дата громкая, грех не напиться. – Не напиться – всегда грех, – сказал Саныч. – Мы вот так в мичманской…- В контрадмиральской, – перебил его Басуха. – Да-вай так, тебе сейчас десять минут на дембельский альбом, и всё на этом. Брат, пойми, ты нас сейчас только загрузишь. Особенно Любочка будет в восторге от рассказов о матросе “Пупкине”. Всё понимаю, сам полгода назад дембельнул-ся. Мы после как-нибудь душевно вдвоём посидим. А сей-час втягивайся в жизнь гражданскую. Расслабься и балдей, корешочек. Саныч кивнул: – Да оно понятно. Только говорить-то мне пока не о чем. – А ты, братуха, слушай и поддакивай, – засмеялся Басуха и поднял рюмку. – За Грос-Адмирала Саныча! По-велителя морей и портовых шлюх! – Саныч сутенёр? – захихикала Любочка. – Дура! Саныч наше всё, – заявил Золотник, и они чокнулись. Пили, закусывали, и дым стоял коромыслом. – Ну, чё, Саныч, группу сколачивать будем? – спросил Басуха. – Можем сколотить хоть кордебалет, – усмехнулся Саныч. – До службы не успели, – продолжал Басуха. – Зато сейчас как жахнем! Золотник месяц назад гитару купил. У него кореш-барабанщик есть. Вроде толковый. Хоть с при-чудами. Ну, я, естественно – басуха. Всё готово, тебя ждали. Песен на службе написал?
– Есть пару вещей. – Надеюсь, не про товарища старшину? – рассмеялся Басуха. – Не, про стальные зубы и про кочергу, – сказал Са-ныч. – А как группу назовём? – Сейчас и придумаем, – предложил Золотник, укло-няясь от протянутой Любочкой шпротины на вилке. – На-пример: “Брынчащие Расчихвостики”. – “Мудящие параноики”, – сказал Саныч. – “Мутные зануды”, – уже смеялся Басуха. И пошла ржачка: “Пьяные Лошарики”; “Немного ту-поватые”; “Местами поломатые,
седний дом – к Балагуру, общему другу, и рассказал, что случилось. – Одному ему дома оставаться нельзя, – заключил Саныч. Тогда всё обошлось. Федота увезли в больницу. А че-тыре года спустя его каким-то ветром занесло на непонят-ную квартиру, где пьяный хозяин и зарезал Федота кухон-ным ножом. 6.Было уже 11:45. Саныч выключил звук телевизора, чтоб не слышать пожеланий президента. “Иннокентий, Треска, давайте к нам скорей. А то одни на том свете Новый Долбаный Год отмечать будете”. Саныч достал ещё две стопки. Налил и накрыл их хле-бом. Плеснул себе, чокнулся с “новенькими”. – Проводим Старый Долбаный Год! – сказал Саныч и, выпив, подошёл к табуретке, закусил гречкой. Странное дело. Водка его пока совсем не брала. В 95-ом, осенью, к Санычу неожиданно заехали Ин-нокентий с Трескачёвым. Была пятница. И гости были удивлены, пройдя в прихожую и не услышав в квартире ничего, кроме бубнящего телевизора. – А где сабантуй? – спросил Сергей Трескачёв. – Сабантуй? – переспросил Саныч. – Ты о турецком султане? – О балтийском рабочем, – сказал Иннокентий. – Где девичий визг и мужское “Карамба!”? – Сами вы карамбы, – усмехнулся Саныч. – Чё в па-кетах принесли? – Три килограмма водки. Ну, и закусить, – сказал Треска. – А ты думал, мы с чекушкой в другой город по-пёрлись? – Я знал, – потёр ладони Саныч. – Вот сейчас и будет Карамба!
Он взял у гостей пакеты и пошёл в комнату – серви-ровать табуретку. Сидели тихо, душевно. Правда, в наивысшей лириче-ской точке Саныч достал гитару и спел свою песню: Выпьем по кружке портвейна,Сырок со мной преломи;Закурим потом папироскиЗабудем с тобой про часы.За окнами – ночка глухая,По стенке ползёт таракан,Срывается капля из кранаПоследняя в полный стакан.Эх, боль же моя ты кручина!Эх, ночка ж моя ты тоска…Сегодня у нас грустный праздникГрузчика и моряка.Налей же портвейн ещё в кружкиПустую бутылку – под стол.В тарелке скукожен огурчикПупырчатый он разносол.Скрипят, скрипят половицы -Иду за бутылкой другой.В Португалии не известныИнгредиенты такой.За окнами ночка глухая,Вьюга тоске подпевай;Срывается капля из крана -В стакане вода через край.Отложим проблемы на завтра,Забудем, что было вчера -Сегодня у нас грустный праздникГрузчика и моряка. А после сидели тихо, не доставая соседей записями тяжёлой музыки. Вспоминалось всё самое хорошее и ве-сёлое. Улеглись спать под утро. А, проснувшись к вечеру, похмелились парой рюмашечек – остатками с вчера. Да и сидели, отходя потихонечку, уставившись в телевизор, комментируя всё шутками-прибаутками. Позже наделали из иголок, спичек да бумаги дротиков. И метали их в на-рисованную на картоне мишень. Дурачились, смеялись, бегали к мишени и обратно, чтобы вновь метнуть дротик. Друзья остались в Североморске и на эту ночь. Смо-трели старый, чёрно-белый фильм “Муха”. На рекламе Са-ныч, выйдя на кухню, положил в сковородку строительный патрон и, установив её на включённую плиту, вернулся в комнату как ни в чём не бывало. Они продолжали смотреть фильм. Бабахнуло неожиданно даже для Саныча. А Инно-кентий с Треской так и вовсе подпрыгнули на диване. В похмельных шугняках их чуть инфаркт не хватил. Сначала они спорили: сперва расчленить Саныча или поджарить. А после смеялись долго, тыкая друг в друга пальцами: ну и труханул ты… а сам-то себя видел?.. да оба вы… а сам… И за одно передразнивали персонаж фильма “Муха”: “Хэлп ми! Хэлп ми!”Ну, а утром, позавтракав, друзья собрались, было, уез-жать домой, но тут с Мурманска приехал Славный. Треска его видел впервые, ну а с Иннокентием тот уж не раз куро-лесил, познакомившись через Саныча ещё перед службой. – Я остаюсь тут жить! – воскликнул Иннокентий, увидев две литровые бутылки водки в руках Славного. Славный, едва разувшись, прошёл на кухню, поставил водку на стол, снял с плеч рюкзак и достал из него ещё три литровые бутылки “Зверь”. – Карамба, – выговорил Саныч. – Вот это деловой подход, – одобрил Иннокентий. – Уважаю. – А я сваливаю, пока при памяти, – сказал Трескачёв, направляясь в прихожую. – Вы, походу, все отдыхаете, а у меня завтра понедельник.Вспомнив ту добрую встречу, Саныч погрустнел. Глянул на беззвучный телевизор и увидел, что президент за-вершил поздравление. По-быстрому прибавил громкость и уже под бой курантов плеснул себе водки. Он подошёл к строю накрытых хлебом стопок и, чокнувшись с каждой, сказал: – С Новым Годом, дорогие. 7.В новогоднюю ночь Саныч напился до беспамятства. Проснулся к вечеру первого января и продолжил. Он по-прощался с друзьями, выпив их стопки, да закусив чёр-ствым хлебом. С женой прощался после всех. – Думаю, скоро увидимся, Кристина… Саныч сходил в магазин за бутылкой и вновь напился до беспамятства. Естественно, второго числа проснулся с тяжелейшего похмелья. Праздник прошёл. Новый Долба-ный Год наступил. Деньги заканчивались. Похмеляться на них надо было грамотно. Плавно уменьшая дозу алкоголя, растягивая время меж выпивкой. Так, глядишь, и живым остаться можно. “Итак, операция аперитив”. В нём всего двадцать градусов, и Саныч купил три бу-тылки. Выпил две стопки подряд. Убавил звук телевизора. Шло какое-то старое кино о революционных матросах. Погасил свет и улёгся на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза, тут же провалившись в сон. А минут через двадцать в комнату вошёл усатый ма-трос в бескозырке, грудь – в пулемётных лентах. – Окопался, крыса тыловая! – грозно пробасил он, доставая из кобуры “Маузер”. – “Аврора” уж пятый залп дала, а он в подушку зарылся, шкура! Труса празднуешь? Да за такие дела – к стенке, гада! И революционный матрос навёл на Саныча огромный пистолет. – А-а-а! – выкрикнул Саныч и, оторвав голову от по-душки, ошалело заозирался по сторонам, пытаясь в полу-мраке разглядеть матроса. Из телевизора раздался выстрел, и кто-то басом ска-зал: готов хлопчик. Саныч шумно выдохнул, утерев со лба холодный пот. В его сознании словно закручивалась тугая пружина. Вот-вот лопнет иль сорвётся, разжимаясь; ракетой зашвырнёт сознание в соседнюю галактику. В воспа-лённом мозгу задребезжал шёпот, становясь всё громче и отчаянней: “Кто-то где-то точно есть, кто захочет тебя съесть. Кто-то где-то точно есть, кто захочет тебя съесть. Кто-то где-то. Кто-то где-то! Ктотогдетоктотогдето!!!Ктооотааа!!!!!Гдеееееетааааааааа!!!!!!!!!!”Саныч встал, обхватывая голову руками. Пошатываясь, подошёл к комоду, где стоял аперитив, и выпил стопку. “Бред, чистый бред». Он сел на кровать и “лентяйкой” чуть прибавил звук телевизора. На экране оранжевые пятна уж играли на гармошке. Саныч переключил канал. Криминальная хроника. Наркоман зачем-то пытался украсть в магазине собачьи консервы. “Дебил! Ну его на фиг, после таких новостей чёрт знает что приснится…”Саныч опять переключил канал. Судебное разбирательство. “За это надо вмазать”. Он вновь подошёл к комоду, налил стопку и махом выпил. “Сладкая, дрянь”. В голове, вроде, прояснилось. Мысли перестали путаться. На экране два оранжевых пятна визжали женскими голосами, перекрикивая друг друга. А грозное пятно-судья обещал всех оштрафовать. “Лучше б расстрелял”. Саныч опять убавил звук, переключил канал и лёг спать. Часа через пол он очутился в подъезде заброшенной многоэтажки. За ним гнался Мухтар. Жуткая зверюга. Овчарка с мордой бультерьера. “Наверное, я его консервы украл”. Саныч бежал вверх по ступеням на больных ногах, пролёт за пролётом. Чудовище Мухтар, цокая когтями по бетону, настигал его, жутко и часто дыша по-собачьи.
“Не отдам!” И вот Саныч выскочил на крышу. Всё, хана! Бежать больше некуда. Мухтар был уже тут. Оскалив страшные клыки, медленно двигался он на Саныча, злобно при этом рыча. А тот вдруг оказался у самого края крыши. Глянул вниз. Голова закружилась, внутри всё упало. Мухтар, гав-кнув бультерьеровой пастью, прыгнул на Саныча. – А-а-а! – подскочил Саныч на кровати. Ноги прон-зила острая боль, очередным гвоздём забитая в мозг. Тяжело дыша, он вытер ладонью мокрый лоб. Одежда мерзко липла к потному телу и при этом его бил озноб. Он забрался под плед, накрывавший постель. По телевизору, конечно же, шёл сериал про Мухтара. “От этого фильма и на трезвую голову свихнуться можно”. Саныч понял, что так дело не пойдёт. Так он не поспит. А сил совсем нет. Надо просто напиться и вырубиться. Он поднялся и, взяв бутылку, стал теперь уж пить из горла, переключая каналы телевизора. В голове прояснилось. Он даже закурил. Пока такие бодряки, Саныч решил заныр-нуть в ванну, смыть вонючий пот. Умиротворяюще журчала вода. Тело прогревало до ко-стей. Пар замутил зеркало над умывальником. – Зачем вы нас бомбили? – раздался женский голос. Саныч резко открыл глаза. Оказалось, он опять вы-рубился, разомлев в горячей воде. Сразу вспомнилось, как много людей умерло вот так, с бодунища в ванной. Он пе-рекрыл краны и выдернул пробку, спуская воду. “Подыматься из ванной осторожно, чтобы голова не закружилась”. Саныч натянул чистые спортивные штаны и футбол-ку. На кухне взял вторую бутылку. “Напиться и забыться”. На кухонном столике наткнулся на пакетик с сушёны-ми кальмарами. “Идеальная закуска – солёное к сладкому аперитиву”.
Саныч прошёл в комнату и включил свет. “На фиг надо в темноте сидеть!”Выпив полбутылки, он уже с усмешкой думал о недав-них бредовых кошмарах. “Кошмар за собственные деньги. Столько бабок ис-тратил, чтоб перепугать себя до смерти. Ад для идиота”. Саныч засунул в рот ломтик будто резинового кальма-ра, долго жевал его и, запив из бутылки, выдохнул: – Красота. “Хоть бы одна сволочь завтра в гости зашла, а то у меня точно крышняк съедет в четырёх стенах”. Он допил бутылку и выпил из новой с четверть. И всё же оставил на опохмелку. Убавил звук телевизора и, зава-лившись в кровать, теперь уже уснул по-настоящему. Ему снилась всякая галиматья, но на этот раз он не подрывался ошалело. Проспал часов шесть. И, просыпаясь, почувство-вал, что ему, конечно же, хреново. Но на кухне ещё оста-вался аперитив, который предстояло растянуть на сутки. Похмелившись двумя стопками, Саныч даже поза-втракал остатками гречки. К вечеру, когда аперитива осталось на пару стопок, началось продолжение кошмара за свои деньги. Его вновь рубило, глаза закрывались. Саныч держался, что было сил. Ходил кругами по комнате. Стены и потолок давили. Ноги болели, голова кружилась. Шатаясь, он волочился бле-вать в туалет. Его выворачивало уже лишь водой и желчью. Саныч умывался, отсмаркивался, трясясь всем телом. За-глядывал в зеркало, пытаясь рассмотреть свои глаза. Вос-палённые, красные, безумные, испуганные. Но ничего различить не мог. В конце концов, он разом прикончил остатки бутылки. “Всё, финиш. Операция “Аперитив” провалилась”. Полегчало на пару часиков. Затем стало рубить всё сильней. Но пока он бодрствовал, удавалось кое-как кон-тролировать мозг. Отгонять навязчиво крутящуюся по кру-гу ахинею.