В родном углу
Шрифт:
«И зачмъ это меня понесло передъ сномъ къ управляющему! Не могъ я завтра утромъ поточить съ нимъ лясы! — упрекалъ онъ себя, раздваясь при помощи камердинера. — Конечно, я выше всей этой суеврной болтовни, но вотъ уже мн начинаетъ грезиться всякій вздоръ. Это нервы… Разсудокъ даетъ перевсъ, но нервы все-таки упрямятся и длаютъ свое дло, потому что они разстроены. Но вдь и разсудокъ нервы! И разсудокъ продуктъ одной и той же мозговой мякоти, такъ-же какъ и нервы ощущенія, только разв что точки, управляющія всмъ этимъ, разныя», — разсуждалъ онъ.
Его тянуло выпить брому съ ландышами, дабы успокоить себя, но онъ не хотлъ
Онъ вспомнилъ про холодную воду.
— Дай мн стаканъ холодной воды и положи туда кусокъ сахару, — сказалъ онъ камердинеру.
Отъ воды онъ озябъ еще больше. Дабы согрться, онъ скорй улегся подъ одяло и веллъ накинуть на себя сверху толстый англійскій пледъ.
— Одну изъ лампъ на ночь гаситъ не будемъ, — отдалъ Сухумовъ приказъ Поліевкту.
— Да я знаю ужъ… Опять насмотрлись на своихъ ддушекъ. Не слдовало вамъ туда ходить, — съ неудовольствіемъ отвчалъ тотъ.
— Куда ходить? Про что ты бормочешь? Твое это дло? — раздраженно закричалъ на камердинера Сухумовъ.
— Да въ портретную. Докторъ запретилъ вамъ, а вы ходите. Тамъ, Леонидъ Платонычъ, мсто заколдованное, нечистое. Кто въ ту комнату хаживали, со всми недуги случались — и вамъ не слдъ. Вдь объ этой комнат вся дворня въ одно слово нехорошее говоритъ, — не унимался Поліевктъ. — А я такъ вамъ скажу, что эту комнату надо освятить, молебенъ въ ней отслужить, окропить ее святой водой, да и запереть. Вотъ съ священникомъ-то познакомились, такъ и попросите его.
Сухумовъ боле не возражалъ. Около его кровати на ночномъ столик лежали дв книги — «Записки бабушки» и «Душа человка и животныхъ» Вунда въ русскомъ перевод. Его тянуло къ дневнику, но онъ боялся, что нервы его еще больше разстроятся при чтеніи дневника, и взялъ Вунда, какъ книгу научную, надясь на ней сначала сосредоточиться, успокоиться и потомъ задремать.
Теплая покрышка сдлала свое дло. Сухумовъ сталъ согрваться. Читая книгу, онъ слышалъ, какъ камердинеръ молился передъ иконами, какъ раздвался и какъ улегся на кушетк. Затмъ онъ услыхалъ, какъ Поліевктъ сталъ всхрапывать.
«Блаженный человкъ, — подумалъ про него Сухумовъ. — Какъ приткнется, такъ и заснулъ. А оттого, что здоровъ. А здоровъ оттого, что дло длаетъ, все на ногахъ, бгаетъ, бродитъ взадъ и впередъ, со щетками, съ платьемъ, съ посудой, съ сапогами. Мететъ; чиститъ… Движеніе… А тутъ, когда цлые дни ничмъ не занятъ и только прислушиваешься къ себ — какое-же здоровье! Праздность… Ну, что я такое теперь? Небокоптитель. И такъ уже нсколько лтъ. А раньше? Раньше жизнепрожигатель… Жегъ свчку съ двухъ концовъ — вотъ она и догораетъ. А чмъ заняться? Какъ заняться, чтобы хоть остатокъ-то жизни съ какой-нибудь малой пользой прошелъ? Вдь чтеніе Вунда не дло. Онъ хоть и обогащаетъ голову знаніемъ, но только мою… А для другихъ я что? Вдь вс мои предки что-нибудь да длали и вс что-нибудь сдлали, а я-то что-же?»
Онъ отложилъ толстую книгу Вунда и сталъ искать отвта, смотря въ одну точку стнныхъ обоевъ, изображающихъ овальныя темныя розетки. Пришелъ на память родоначальникъ Сухумовыхъ въ атласномъ придворномъ кафтан. Пришелъ на память Екатерининскій дворъ… какая-то канцелярія. Промелькнулъ предокъ въ морскомъ мундир Павла… морское сраженіе… замелькали
— Поскребышъ рода Сухумовыхъ… Безполезный отпрыскъ… — бормочетъ ему въ глаза съ сладенькой улыбкой мягкимъ полуженскимъ голосомъ родоначальникъ Сухумовыхъ въ атласномъ мундир.
— А! Выродокъ Сухумовыхъ! — отчеканиваетъ павловскій адмиралъ.
— Вырожденіе, вырожденіе… — два раза сказалъ угрюмый праддъ, хмуря брови и шлепая крупными губами.
Дойдя до стны, они стали уменьшаться въ объем, слилисъ съ розетками обоевъ и какъ-бы скрылись въ нихъ, а розетки опять закружились, замелькали огнями радуги. Потолокъ сталъ спускаться вновь.
Сухумову становится необыкновенно тяжело. Ему до боли что-то давитъ грудь. Онъ пробовалъ вскрикнуть, но не могъ и чувствовалъ, что только стонетъ.
— Баринъ! Ваше высокородіе! Леонидъ Платонычъ! Очнитесь! — слышитъ онъ надъ собой голосъ и видитъ, что около постели его стоитъ камердинеръ и трогаетъ его за плечо.
Сухумовъ длаетъ тяжелый вздохъ и произноситъ:
— Я не спалъ… Я все чувствовалъ… Но не могъ подняться… Какой у меня жестокій кошмаръ былъ!.. Дай халатъ… дай воды холодной…
Сухумовъ одлся и слъ въ кресло, продолжая тяжело дышать. Онъ маленькими глотками пилъ воду.
— Не надо ни смотрть на эти портреты, ни разговаривать о нихъ и даже не думать, пока не поправлюсь и нервы совсмъ не окрпнутъ, — разсуждалъ Сухумовъ, снова укладываясь въ постель. — Да и дневникъ бабушки покуда слдуетъ куда-нибудь подальше запрятать.
Ночь имъ была проведена относительно спокойно.
Поліевктъ, инстинктивно догадываясь о содержаніи сновидній Сухумова, на утро, подавая ему молоко, участливо спросилъ:
— Покойнички съ портретовъ вамъ, Леонидъ Платонычъ, все снятся?
— Да… Неотвязчивый кошмаръ… Я даже чувствовалъ, что я не спалъ, когда это случилось, — неохотно отвчалъ Сухумовъ.
— Простите мое глупое разсужденіе, баринъ, продолжалъ Поліевктъ посл нкоторой паузы. — Простите… Но мн кажется, что они у васъ панихидки просятъ. Лежать имъ трудно — вотъ они и просятъ.
— Что за вздоръ ты городишь! — огрызнулся на него Сухумовъ.
— Нтъ, иногда это бываетъ… А вдь попробовать не трудно. Ну, что панихидка? По здшнему мсту она стоитъ пустяки… Священникъ недалеко… А отслужите по старичкамъ панихидку — они и успокоятся.