В родном углу

Лейкин Николай Александрович

— Пару яицъ я съмъ и молокомъ запью, но немного погодя. А покуда садись и сыграемъ дв партіи въ шашки.

Сухумовъ поднялся и перешелъ къ другому столу, гд была шашечница. Поліевктъ стоялъ смущенный.

— Что вы, баринъ… да разв это можно!

— Садись, садись… Отчего нельзя? — торопилъ его Сухумовъ. — Ужъ если, съ бариномъ въ одной комнат будешь спать, то отчего-же въ шашки не играть?

— Спать я буду, Леонидъ Платонычъ, для караула, такъ какъ вы больной человкъ во всемъ своемъ состав. Чтобы подать что-нибудь, услужить…

— Спать для караула, а въ шашки играть для развлеченія. Садись…

— Нтъ,

я стоя-съ. Вы сидть извольте… а я стоя… Я не могу этого передъ бариномъ…

— Но если я теб приказываю. Вдь самъ-же ты говорилъ, что долженъ слушаться. Садись!

Поліевктъ покраснлъ и отвчалъ:

— Позвольте-съ… Но вдь вамъ все равно, если я стоя… Вдь для васъ та-же забава, а я и стоя могу.

Сухумовъ не возражалъ.

Были сыграны дв партіи въ шашки, при чемъ Поліевктъ все время двигалъ шашки, стоя у стола. Игралъ онъ отлично и то и дло предостерегалъ барина, говоря:

— Нтъ, такъ вамъ ходить нельзя… иначе я у васъ съмъ три шашки и сейчасъ-же стану въ дамки на генеральскій ходъ, и тогда вамъ крышка…

— Зачмъ-же ты это говоришь мн? Зачмъ предупреждаешь? Длай свое дло, играй, какъ слдуетъ, — сердился Сухумовъ.

Обязанъ вамъ длать удовольствіе. Вдь вы изволите играть для удовольствія. Нтъ, и такъ ходить нельзя! Если вы такъ сходите, то я васъ сейчасъ запру, и запру въ двухъ мстахъ.

— Запирай, запирай! Я все-таки такъ пойду, какъ хотлъ, — упрямился Сухумовъ и проигралъ.

Выпивъ на ночь молока и съвъ два яйца, Сухумовъ спалъ ночь относительно спокойно, хоть. и просыпался нсколько разъ. Всю ночь въ спальн его горла лампа малымъ огнемъ.

XIV

Ночью. Сухумовъ просыпался два раза посл двухъ сновидній. Ему снился праддъ его Игнатій Васильевичъ. Сухумовъ даже разговаривалъ съ праддомъ во сн и нисколько не пугался его. Праддъ видлся ему во сн какъ-бы живымъ. Онъ сидлъ передъ лежавшимъ Сухумовымъ и былъ въ томъ-же мундир Александра I, какъ и на портрет, сидлъ въ спальн на кресл около кровати и, подмигивая глазомъ съ щетинистой нависшей бровью, говорилъ:

— Я грудью свое и отечество отъ наполеоновскихъ полчищъ защищалъ, подъ Бородинымъ былъ тяжело раненъ, въ лазаретномъ гноищ почти безъ медицинской помощи рану свою залчилъ и прожилъ до глубокой старости, разгибая ради потхи лошадиныя подковы. Ну, а ты-то что, мой милый потомокъ? Цлое полчище врачей лчило тебя, когда ты захворалъ — и все-таки ты неврастеникъ, неврастеникъ, неврастеникъ. Ты еще не дожилъ до тридцати лтъ, а ужъ старикъ. Я старикомъ пятаки мдные сгибалъ, а теб, молодому человку, не раздавить въ рукахъ и грецкаго орха. Э-э-эхъ, ты!

И праддъ ударилъ его двумя пальцами по лбу.

Сухумовъ сейчасъ-же проснулся. Въ спальн горла лампа, на кушетк похрапывалъ камердинеръ Поліевктъ. Сухумовъ слъ на постели, приложилъ руку къ сердцу — сердцебіенія не было, пощупалъ пульсъ — пульсъ былъ ровный. Часы показывали три. Онъ сдлалъ нсколько глотковъ воды, легъ, обернулся къ стн и опять заснулъ.

Сонъ былъ съ продолженіемъ. Сухумову опять приснился праддъ. Онъ училъ его маршировать по двору, среди кучъ снга, а затмъ сталъ вынимать изъ кармана пятаки, гнулъ ихъ и передавалъ ему согнутыми. У Сухумова образовались дв пригоршни согнутыхъ пятаковъ, а праддъ все еще продолжалъ подавать ему

пятаки. Пятаки посыпались изъ пригоршней на землю — и Сухумовъ опять проснулся.

Былъ шестой часъ утра.

Въ восемь часовъ, по приказанію Сухумова, Поліевктъ разбудилъ его. Только еще свтало.

— Жалко и будить-то васъ… Таково хорошо спали, — говорилъ Поліевктъ, подавая ему стаканъ парного молока.

— Нтъ, нтъ. Такъ слдуетъ. Раньше вставать пріучусь — раньше ложиться съ вечера буду, — отвчалъ Сухумовъ и тотчасъ-же облекся въ халатъ и туфли.

Выпивъ стаканъ молока съ кусочкомъ чернаго хлба, онъ подошелъ къ окну и увидлъ, что трое рабочихъ сооружали для него ледяную гору. Плотникъ въ полосатой вязаной фуфайк и въ шапк на затылк мастерилъ стремянку къ гор и стучалъ топоромъ. Тутъ-же стоялъ управляющій Сидоръ Софроновичъ.

— Чай кушать сейчасъ будете? — спрашивалъ Поліевктъ барина.

— Лучше совсмъ не буду. Ограничусь молокомъ. Дай одться. Я пойду на дворъ смотрть, какъ гору длаютъ.

И одвшись, Сухумовъ вышелъ на дворъ къ рабочимъ.

«Первую ночь безъ брома спалъ и безъ лкарствъ. Этого со мной-давно ужъ не было, — подумалъ онъ, и чувствовалъ при этомъ удовольствіе, что онъ относительно бодръ и свжъ. Его только знобило слегка, ощущалась „гусиная кожа“ и по спин какъ-бы ползали мурашки. Онъ ежился и пряталъ въ рукава свои сложенныя на груди руки. — Но эти странные сны съ праддушкой моимъ… — продолжалъ онъ разсуждать. — Возможно, что если-бы я на ночь принялъ брому съ ландышами, то этихъ сновъ и не было-бы. Стало-бытъ, я спалъ все-таки тревожно… хотя пульсъ, когда я просыпался, былъ нормальный. Странно только, отчего я не испугался во сн, когда ддъ со мной разговаривалъ? И какъ явственно я его видлъ! Мундиръ съ высокимъ воротникомъ, нависшія густыя брови, глаза… точь-точь, какъ на портрет… Странно… Наяву, когда мн показалось только, что портретъ прадда мигнулъ, — я похолодлъ и мн дурно сдлалось, а во сн, какъ ни въ чемъ не бывало. Впрочемъ, во сн я не сознавалъ, что я знаю его только по портрету».

Рабочіе, длавшіе ледяную гору, тотчасъ-же поклонились Сухумову, когда онъ подошелъ къ нимъ. Поклонился и управляющій, освдомившись, хорошо-ли Сухумовъ почивалъ.

— Ладно-ли такъ будетъ, Леонидъ Платонычъ? — спросилъ онъ про гору. — Достаточно-ли высоты-то?

— Конечно-же достаточно. Вдь это просто, чтобы имть какой-нибудь предметъ для дланія моціона.

— Ну, вотъ и отлично. Вечеромъ передъ ужиномъ кататься будете. Мы вамъ тутъ два фонарика на столбикахъ поставимъ. У насъ фонари есть. При бабеньк вашей покойниц очень часто зажигали, когда гости назжали въ ночевку. Кряковы помщики прідутъ, бывало, такъ въ двухъ экипажахъ… Одинъ подъ себя, другой подъ прислугу… Сама съ горничной, самъ съ казачкомъ. Тоже покойники теперь, царство имъ небесное.

По протоптанмой въ снгу дорожк Сухумовъ прошелъ въ оранжерею. Оранжерея топилась, но въ ней ничего «не выгонялось», а только «отдыхали» при невысокой температур декоративныя растенія: мирты, лавры, хвойныя, кротоны, фуксіи, герани. Даже черенковый разсадникъ былъ пустъ. Впрочемъ, въ ящикахъ тянулся лукъ, «посаженный на перо», то-есть для зелени. У оранжерейнаго борова стоялъ молодой русскій парень въ кожаной куртк и валенкахъ и мшалъ въ прогорвшей топк уголья. Онъ снялъ шапку и поклонился.