В присутствии врага
Шрифт:
— Скажи, у тебя остались еще какие-нибудь поводы, чтобы учинить нам разнос? Потому что было бы обидно, если бы ты так и ушел, не удовлетворив до конца свою жажду осуждать, наказывать, унижать.
— Хелен, у тебя нет права нарушать закон.
— Так же, как у тебя нет права выносить приговор.
— Но ребенок погиб.
— Не по нашей вине. И я отказываюсь, Томми. Я отказываюсь склонять голову, становиться на колени и просить твоего высочайшего прощения. В этой ситуации я не допустила никаких ошибок. Так же и Саймон. Так же и Дебора.
— За исключением твоей
— Лжи?!
— В прошлую среду, ночью, ты могла сказать мне правду. Я спрашивал тебя. А ты лгала.
Рука Хелен поползла наверх, к горлу. В тусклом свете коридорной лампы ее темные глаза стали еще темнее.
— Боже мой! — проговорила она. — Ты мерзкий лицемер. В это даже трудно поверить… — Ее пальцы сжались в кулак. — Все это не из-за Шарлотты Боуин, так? Это вообще не имеет отношения к Шарлотте Боуин. Ты пришел сюда и изрыгал гадости как прорванная канализационная труба из-за меня. Потому что я решилась иметь от тебя какие-то секреты. Потому что я не рассказала тебе о том, о чем ты просто не имел права знать.
— Ты что, сошла с ума? Ребенок погиб, Хелен. Погиб! Я думаю, тебе не надо объяснять, что это значит. Так какие могут быть разговоры о правах? Ни у кого, кроме того, кому грозит опасность, нет никаких прав, когда на карту поставлена жизнь.
— За исключением тебя. За исключением Томаса Линли, родившегося в рубашке лорда Эшертона. Вот откуда все идет: Боже всемогущий, оказались задеты твои права! А в данном конкретном случае — право знать. Но знать не о Шарлотте, потому что это лишь симптомы, но не сама болезнь.
— Не превращай это в рассуждения о наших отношениях.
— Мне не нужно ничего превращать. Это видно невооруженным глазом.
— Неужели? Тогда постарайся разглядеть и остальное. Если бы ты ввела меня тогда в курс дела, все могло окончиться по-другому. Она осталась бы жива. Была бы сейчас в своем доме, а не превратилась бы в утопленницу, найденную в канале.
— Только потому, что я сказала бы тебе правду?
— Это было бы хорошим началом.
— У меня не было выбора.
— Это был единственно возможный выбор, который спас бы ей жизнь.
— Да ну? — отступив на шаг, она одарила его пристальным взглядом, в котором читалась только жалость. — Это, конечно, удивит тебя, Томми, и даже станет ударом. Я сожалею, что именно мне приходится тебе об этом говорить, но ты вовсе не всемогущ, хотя и претендуешь на эту роль. Ты не Господь Бог. А теперь, с твоего позволения, я бы хотела проверить, как там Дебора, — Хелен взялась за ручку двери.
— Мы еще не кончили.
— Это ты так считаешь, а мне больше сказать нечего. Совсем.
Она закрыла за собой дверь, а он еще какое-то время тупо смотрел на темные узоры древесных волокон, борясь с растущим желанием ударить кулаком по твердым доскам. Он сам не заметил, как в какой-то момент их разговора его пальцы сжались в кулаки от потребности бить. Сейчас он остро ощутил эту потребность врезать кулаком в стену или в окно, чтобы и почувствовать боль, и причинить ее.
Он заставил себя отойти от кабинета. Заставил выйти на улицу. И уже там заставил себя сделать несколько глубоких
Но что еще он мог сделать? Поблагодарить за их бессмысленное вмешательство? Или вежливо проинформировать о безвременной кончине ребенка? Употребив это казенное, напыщенное и потому меньше ранящее выражение. Может быть, даже пожалеть их, чтобы они не чувствовали того, что, черт побери, должны сейчас чувствовать — ответственность за случившееся.
«Они сделали все, что могли, — сказала бы Хейверс. — Вы же слышали отчет Саймона. Они проверили все версии. Шаг за шагом проследили путь девочки в ту среду. Они показывали ее фотографии по всему Мерилбоуну, беседовали с людьми, видевшими ее последними. Что еще сделали бы вы, инспектор?»
Выявил бы связи, окружение. Обеспечил прослушивание телефонов. Послал дюжину констеблей уголовной полиции в Мерилбоун. Организовал показ фотографии девочки в теленовостях и попросил бы сообщить о ней всех, видевших ее. Ввел бы ее имя и описание в центральный полицейский компьютер. Хотя бы это, для начала.
«А если бы родители не захотели такого начала? — допытывалась бы Хейверс. — Тогда что, инспектор? Что бы вы сделали, если бы у вас тоже были связаны руки, как у Саймона?»
Но они не смогли бы связать ему руки так, как Саймону. Не позвонив в полицию, не сообщив о преступлении, потом пытаться диктовать, какими методами полиция должна вести расследование? Уж если не Хелен и Дебора, то, во всяком случае, Сент-Джеймс должен был это понимать. С самого начала они могли вести расследование совершенно по-другому, не так, как они это делали. И они все трое знали об этом.
«Но они дали слово…»
В ушах Линли еще слышались доводы Хейверс, но они становились все слабее и слабее. Опровергнуть последний из них было проще всего. Это данное слово ничего не стоит по сравнению с жизнью ребенка.
Линли сошел по ступенькам на мостовую. Он почувствовал облегчение от сознания собственной правоты. Подойдя к своему «бентли», он уже взялся за ручку дверцы, когда услышал, что кто-то окликнул его по имени.
К нему приближался Сент-Джеймс. Что-либо понять по выражению его лица было невозможно. Поравнявшись с машиной, он просто протянул Линли конверт из оберточной бумаги и добавил:
— Думаю, это тебе пригодится.
— Что это?
— Школьная фотография Шарлотты. Записки похитителя. Отпечатки пальцев с магнитофона. Отпечатки, которые я снял у Лаксфорда и Стоуна.
Кивнув, Линли принял от него пакет. И когда он это сделал, то, несмотря на уверенность, что был абсолютно прав, осуждая своих друзей и любимую женщину, почувствовал некоторое смущение перед открытым проявлением доброй воли со стороны Сент-Джеймса и всем, что из этого следовало. Это смущение раздражало его, напоминая, что в его жизни есть обязанности, которые часто оказываются неприятными и выходят за рамки его работы.