В присутствии врага
Шрифт:
Она подняла на него глаза. Посмотрела прямо в лицо.
— Ты хотел бы изменить его, вот что ты подразумеваешь под словом «добро». Тебя беспокоит, что он, по твоему мнению… Вероятно, ты бы выбрал сейчас слово «эксцентричный», не так ли, Дэнис? Вместо того слова, которое на самом деле подразумеваешь.
— Я хочу, чтобы он получил определенное направление развития. Здесь он этого не получает.
— Он развивается во многих направлениях. Просто ты их не одобряешь. Хотелось бы знать, почему, — она сделала глоток кофе.
Он почувствовал, что подошел к опасной черте. Однако отступить сейчас означало бы струсить, признать себя побежденным.
— Не разыгрывай из себя доморощенного
— Ты в ужасе, не так ли? — продолжала она, не обращая внимания на его слова. — Он любит танцы, любит птиц, мелких зверушек, любит петь в школьном хоре, любит средневековое искусство. Чем объяснить такие кошмарные наклонности твоего сына? Неужели порождение твоей плоти имеет гомосексуальные наклонности? А если это так, разве школа для мальчиков — не худшее окружение, в какое только можно его поместить? Или, может быть, ты рассчитываешь, что в первый же раз, как кто-то из старших мальчиков покажет ему, чем могут заниматься двое голых мужчин, он отшатнется, и страх чудесным образом вытеснит из его головы эти аномальные наклонности?
Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Он думал о том, что она может прочитать на его лице и догадывается ли она, как напряглось его тело и кровь стремительно прилила к конечностям. На ее лице он мог прочесть только то, что она старается оценить происходящее в нем.
— Надо полагать, из твоих книжек тебе хорошо известно, что некоторые вещи подавить невозможно, Фиона.
— Сексуальную ориентацию? Конечно, нет. Или, если она подавляется, то лишь относительно, на какое-то время. Но другое? Оно может исчезнуть навсегда.
— Что другое?
— Художник. Душа художника. Ты делаешь все возможное, чтобы уничтожить это в Лео. Я задаю себе вопрос, когда так случилось, что ты потерял это в себе.
Она вышла из кухни. Он слышал, как ее босоножки тихонько прошлепали по деревянному полу. Она направилась в сторону своей гостиной. Через окно кухни он видел, как вспыхнул свет в том крыле дома. Фиона подошла к окну и задернула занавески.
Он отвернулся. Но, отвернувшись, оказался лицом к лицу со своими мечтами, которыми он когда-то пренебрег. Ведь когда-то, давным-давно, ему хотелось оставить свой след в мире изящной словесности. Он стал бы Сэмюэлем Пипсом двадцатого века. У него есть писательский дар. Тогда эта идея стала его вторым «я». Он засыпал и просыпался с ней. «Лучший писатель из всех, кого я знаю», — сказал о нем на прошлой неделе Дэвид Сент-Джеймс. И во что все это вылилось?
Вылилось в то, что он стал реалистом. Ради того, чтобы добывать свой хлеб насущный, чтобы построить крышу над головой. Кроме того, это кончилось ни с чем не сравнимым наслаждением от обладания властью, но это уже вторично. Первично же то, что он повзрослел. Как взрослеют все, как должны взрослеть все, включая и Лео.
Лаксфорд решил, что его разговор с Фионой еще не окончен. Если она такая убежденная сторонница психоаналитических игр, она, вероятно, не станет возражать против анализа мотивов ее собственных поступков по отношению к сыну. Не мешало бы тщательно проанализировать ее собственное поведение. То, что она ставит себя между желаниями сына и мудростью его отца, тоже достойно быть объектом изучения.
Он отправился на поиски жены, готовясь к еще одному раунду словесного поединка. Однако, когда он услышал звук включенного телевизора, увидел мелькание темных и светлых отсветов на стене, его шаги замедлились и решимости сказать жене все до конца поубавилось. По-видимому, она расстроена сильнее, чем он предполагал. Фиона
Он подошел к открытой двери. Увидел ее, свернувшуюся в углу дивана, в обнимку с прижатой к груди подушкой. Желание воевать постепенно угасало и испарилось совсем, когда она заговорила, не поворачивая головы:
— Я не хочу, чтобы он уезжал. Не заставляй его, дорогой. Это неправильно.
За ней на экране телевизора мелькали кадры вечерних новостей. Лицо дикторши наплывом перешло в сельский пейзаж, снятый с воздуха. На экране появились изгибы реки, пересеченной мостами, лоскутные одеяла полей, машины, сгрудившиеся вдоль узкой дороги.
— У детей быстро все проходит, — сказал Лаксфорд жене. Он подошел к дивану и встал сзади. Притронулся к ее плечу. — Это нормально, что ты так держишься за него, Фи. Но ненормально, что ты поддаешься своему желанию, в то время как было бы лучше дать ребенку возможность приобрести новый жизненный опыт.
— Он слишком мал для нового жизненного опыта.
— Он отлично с этим справится.
— А если нет?
— Зачем нам забегать вперед?
— Я боюсь за него.
— На то ты и мать, — Лаксфорд обошел диван, сел рядом с ней, убрал из ее рук подушку, привлек к себе. Он поцеловал ее пахнущие корицей губы.
— Почему бы нам не выступить единым фронтом? По крайней мере, для начала, пока мы не увидим, что из этого получится?
— Иногда мне кажется, ты намерен уничтожить в нем все то, что в нем есть особенного.
— Если это особенное существует, и существует реально, его не уничтожить.
Повернув голову, она взглянула на него.
— Ты в самом деле в это веришь?
— Все, что во мне было когда-то, живо и сейчас, — ответил он, не задумываясь над тем, говорит он правду или лжет, желая лишь положить конец их враждебности. — И все, что есть особенного в Лео, останется в нем. Если это что-то сильное и настоящее.
— Восьмилетних мальчиков нельзя подвергать такому испытанию.
— Характер нужно испытывать. Какими бы ни были суровыми испытания, сильный характер выдержит.
— И поэтому ты хочешь, чтобы он через это прошел? Чтобы проверить его решимость оставаться тем, кто он есть?
Он посмотрел ей прямо в глаза и соврал, не испытывая ни малейших угрызений совести:
— Поэтому.
Он прижал ее к себе. Его взгляд упал на экран телевизора. На этот раз показывали женщину-репортера, говорившую что-то в микрофон, и спокойную гладь воды за ее спиной, которая с воздуха казалась рекой, а в действительности это был:
— … канал Кеннет-Эйвон, где сегодня во второй половине дня было обнаружено тело неизвестной девочки возраста предположительно от шести до десяти лет. Его случайно обнаружили мистер и миссис Эстебан Маркедас, молодожены, путешествующие на прогулочной моторной лодке от Ридинга до Бата. Происшествие квалифицируется как смерть при невыясненных обстоятельствах, и пока не принято решений относительно того, следует ли считать его убийством, самоубийством или несчастным случаем. Источники в полиции сообщают, что расследованием занимается местный отдел уголовного розыска, также в данный момент проверяются данные по центральному полицейскому компьютеру с целью установить личность ребенка. Всех, располагающих информацией, которая могла бы помочь полиции в расследовании, просят позвонить по телефону полицейского участка в Амесфорде, — она прочла телефонный номер, который также появился в нижней части экрана. В заключение репортер назвала свое имя и начальные буквы телеканала, после чего повернулась и окинула взглядом водную гладь, придав лицу выражение суровой торжественности, которое, по ее мнению, соответствовало ситуации.