В присутствии врага
Шрифт:
Не давая прямого ответа, Линли сказал:
— В какое время Шарлотта Боуин вышла отсюда в прошлую среду?
— В какое время? — Чемберс посмотрел на свои часы. Они держались на тонком запястье с помощью веревочной тесемки. Там же красовался сплетенный в виде косички кожаный браслет. — Да, пожалуй, после пяти. Сначала она, как обычно, осталась поболтать, но я отправил ее домой — вскоре после окончания урока.
— Кто-нибудь был на улице, когда она выходила?
— Я не видел, чтобы кто-то болтался поблизости, если вас это интересует.
— Следовательно,
Чемберс медленно подтянул к себе ноги и спрятал их под стул.
— Что вы имеете в виду? — спросил он.
— Вы только что нам сказали, что на улице не было никого, кто бы мог видеть, как Шарлотта уходила из вашего дома в четверть шестого. Я вас правильно понял?
— Да, я так сказал.
— Из этого следует, что на улице также не было никого, кто бы мог подтвердить — или опровергнуть, если уж на то пошло — ваше утверждение, что она вообще выходила из этого дома.
Чемберс быстро провел языком по губам, и, когда снова заговорил, Белфаст угадывался в каждом его слове, произносимом скороговоркой и со все нарастающей тревогой.
— Что это вы мне вешаете, инспектор?
— Вы виделись с матерью Шарлотты?
— Конечно, я виделся с ней.
— Значит, вы знаете, что она член парламента, не так ли? А также младший министр в министерстве внутренних дел?
— Надо полагать. Но я не понимаю, какое…
— И приложив минимальные усилия, а точнее, почти без всяких усилий, если учесть, что вы житель ее избирательного округа, вы могли узнать ее позицию по определенным, вызывающим противоречия вопросам.
— Я не интересуюсь политикой, — не задумываясь, ответил Чемберс, но сама напряженная неподвижность его тела — каждый нерв под контролем, чтобы как-то не выдать себя — подтверждала лживость его слов.
Линли понимал, что сам по себе факт его присутствия в доме был для Чемберса, как для всякого ирландца-католика, уже кошмаром. Призраки «Бирмингемской шестерки» и «Гилдфордской четверки» заполнили крошечную комнатку, и без того тесную от зловещего присутствия в ней Линли и Нкаты — оба англичане, оба протестанты, оба намного выше шести футов, оба в расцвете сил, да при этом у одного на лице шрам, говорящий о том, что насилие играет не последнюю роль в его жизни. И оба полицейские. Линли почти физически ощущал страх этого ирландца.
— Мы разговаривали о вас с RUC, мистер Чемберс.
Чемберс молчал. Ступни его ног терлись одна о другую, а руки поползли вверх и спрятались под мышками. Но это было единственное, что выдавало его волнение.
— Должно быть, это был смертельно скучный разговор, — наконец сказал он.
— Вы у них на заметке, как человек, способный на хулиганские действия. Не открытый пособник ИРА, но тот, за кем нужно следить в оба. Как вы думаете, почему у них сложилось такое о вас мнение?
— Если вас интересует, симпатизирую ли я Шин Фейн, то — да, — ответил Чемберс. — Как половина населения Килбурна. Так, что же, вы поедете туда и разгоните там их всех? Нет закона, запрещающего разделять какие-либо убеждения, не
— Конечно, разделять политические убеждения можно. Но бороться за них — это совсем другое дело. A RUC сообщает, что вы участвовали в активных действиях, мистер Чемберс. С десятилетнего возраста и старше. Не готовите ли вы и других шагов, хотелось бы узнать. Может быть, вам не нравится мирный процесс? Считаете, что Шин Фейн предает вас?
Чемберс поднялся с места. Нката тоже встал, чтобы при необходимости перехватить его. Чернокожий полицейский возвышался над музыкантом на добрых десять дюймов и был тяжелее стоунов на семь. Столкнувшись с ним лицом к лицу, Чемберс сказал:
— Подождите, ладно? Я сейчас, только налью себе выпить чего-нибудь покрепче воды. Бутылка на кухне.
Нката посмотрел на Линли, ожидая от него указаний. Линли кивнул в сторону кухни. Нката принес оттуда бутылку «Джона Джеймсена» и стакан.
Чемберс налил себе глоток виски. Выпив его, он завинтил крышечку на бутылке. И какое-то время стоял, не двигаясь и не убирая руки с бутылки… Было видно, что он выбирает для себя вариант действия. Наконец он откинул с лица длинные пряди и вернулся на свое место. Нката сделал то же самое. Чемберс теперь уже морально подготовился к разоблачению.
— Если вы разговаривали о RUC, вы должны знать, что я делал: то же, что любой мальчишка-католик в Белфасте — кидал камнями в британских солдат. Швырял бутылки. Стучал крышками от мусорных баков. Поджигал покрышки. Да, полиция меня за это не гладила по головке, так же как и моих товарищей, ясно? Но с возрастом я избавился от этого стремления провоцировать солдат. Я поступил в университет. Я учился музыке. И у меня нет связей с ИРА.
— А почему вы преподаете музыку здесь?
— Почему бы мне не преподавать ее здесь?
— Временами вы должны ощущать враждебность окружения.
— Да, пожалуй. Но я мало бываю вне дома.
— Когда в последний раз вы были в Белфасте?
— Три года назад. Нет, четыре. На свадьбе у сестры. — Порывшись в стопке журналов и нотных листов, лежавших на большом стереодинамике, он нашел фотографию в картонной рамке и протянул ее им.
На ней было запечатлено многочисленное семейство, собравшееся вокруг невесты и жениха. Линли отсчитал восемь сестер и братьев и только тогда с краю заметил Чемберса. Он выглядел явно не в своей тарелке и стоял немного поодаль от остальных, в отличие от него позировавших обнявшись.
— Четыре года, — заметил Линли. — Большой срок. Никто из членов вашей семьи сейчас не живет в Лондоне?
— Нет.
— И вы не видитесь с ними?
— Нет.
— Это любопытно, — Линли вернул ему фотографию.
— Почему же? Вы думаете, раз мы ирландцы, так должны ночевать друг у друга?
— Вы с ними не в ладах?
— Я больше не исповедую веру.
— Почему?
Чемберс опять отбросил волосы назад, за уши. Он нажал несколько клавиш на электрооргане. Послышался нестройный аккорд.