В эфире 'Северок'
Шрифт:
Тихо на заставе. Но затишье длилось недолго. Вот поднялась одна цепь фашистов, другая. Гитлеровцы шли прямо на Ураима: напористо, энергично. Уже видны лица наступающих, а застава молчит...
Немецкий офицер размахивает пистолетом, что-то кричит своим солдатам: видимо, приказывает взять партизана живым. Юлдашев не стреляет - подпускает ближе. Сцепив зубы, он все крепче прижимает к плечу автомат.
О чем он думал в тот миг? Не сомневаюсь, что о смерти не думал, хотя и смотрел ей прямо в глаза.
Фашисты шли с гиканьем,
Неожиданно его автомат смолк: кончились патроны. Ураим попытался уползти между камней, но было уже поздно - везде каратели. Тогда он выхватил из-за пояса единственное оставшееся у него оружие - кинжал и притаился за валуном. Нет, дешево жизнь свою Ураим не отдаст...
Гитлеровцы снова поднялись и перебежками стали приближаться к смельчаку. Несколько человек отделились и бросились вперед - видимо, хотели схватить Юлдашева.
Он сбил кинжалом одного фашиста, другого, третьего. Когда его рука снова была занесена, у него ударом автомата выбили из рук кинжал.
Юлдашев тут же вцепился в горло немца и задушил. Его схватили. Вырываясь и отбиваясь, Ураим впился жилистыми, но сильными руками в горло еще одного врага. В этот миг Юлдашева прошила автоматная очередь, и он вместе с задушенным гитлеровцем рухнул на истоптанную, окровавленную землю.
* * *
Так угасла жизнь комсомольца Ураима Юлдашева, славного сына великой Родины. За храбрость, мужество и героизм, проявленные в боях с гитлеровцами в тылу врага, партия и правительство наградили его посмертно орденом боевого Красного Знамени.
20
Бой на высоте 1025 разгорался все сильней и сильней. В небе низко кружились самолеты, то поливая партизан свинцом из крупнокалиберных пулеметов, то ритмично сбрасывая бомбы. И тогда земля дрожала, дыбилась, все превращалось в хаос из поднятых на воздух разломанных деревьев, камней, земли.
Казалось, высота вконец искорежена, уничтожена. Но это было не так...
Немецкие и румынские солдаты непрерывно штурмовали ее, но всякий раз натыкались на яростное сопротивление и откатывались, неся большие потери: партизаны стойко удерживали свой плацдарм. В обороне были все, даже больные и раненые.
Отходить нам - некуда: высота блокирована. Значит, надо собраться с последними силами и стоять, стоять насмерть. До последнего вздоха!
И партизаны стояли.
Северо-западную сторону высоты защищали раненые, женщины и несколько партизан Зуйского отряда. Здесь же, за камнями, лежали и мы с Николаем. С нашей стороны был крутой подъем, но немцы и тут карабкались вверх и все кричали: "Рус, сдавайся!"
И Григорян и я стреляли прицельно, наверняка, экономно. Гранаты держали на самый критический момент. Гитлеровцев подпускали близко и только
Я почему-то больше всего боялся, что "Северок" выйдет из строя, что в него попадет пуля или осколок снаряда. Поэтому прижимал рацию к себе, закрывал своим телом. И сохранил.
Справа от меня, за камнем, притаился Николай Григорян. Слева, метрах в десяти, за сваленной сосной, - молодой партизан. Он что-то крикнул мне, показывая на свой автомат - видно, кончились патроны, но я не расслышал: разрыв мины заглушил. Смотрю, парень стал уползать в глубь обороны. А в это время немцы пошли в очередную атаку, и мы открыли по ним огонь.
Вдруг там, где лежал партизан, появились двое фашистов: они погнались за ним. Я прицелился и выпустил короткую очередь. Один гитлеровец рухнул, другой продолжал карабкаться на высоту.
Из-за шалашей вынырнул командир района капитан Кураков и закричал убегающему партизану:
– Стой!.. Назад!..
Немец приостановился и направил автомат на Куракова. Но выстрелить не успел: моя короткая очередь сразила его.
Кураков взял у убитого гитлеровца автомат и отдал молодому партизану. Потом подполз ко мне.
– Передадите на Большую землю, - сказал он и сунул бумажку с текстом радиограммы.
– Есть передать, - ответил я.
– Сейчас пришлю бойца на замену, а вы с Григоряном ступайте в укрытие.
– Людей же мало, товарищ капитан!
– возразил я.
– Тяжело держать оборону.
– Тяжело, говоришь? Верно, тяжело. А что поделаешь? Дотянуть бы только до ночи...
– Продержимся, товарищ капитан, - вздохнул я.
– Бойцы выстоят.
– Я посмотрел на Куракова. На лице его появилось еще больше морщинок, обветренные губы потрескались. Одни глаза оставались прежними - излучающими доброту и бесстрашие. Кураков похлопал меня по плечу, сказал тихонько:
– Ну, держитесь, мои ребятки, - и зашагал в глубину обороны, туда, где без конца на высоту лезли немцы.
Очередной сеанс связи - в четырнадцать ноль-ноль - не состоялся. Не до связи было: более часа отражали атаки карателей! Только вечером сообщили на Большую землю о прочесе и просили бомбить скопления фашистов в указанных нами координатах.
Весь день раскаленный воздух дрожал от густой канонады. Высоту лихорадило от тяжелых взрывов бомб и снарядов. Немцы без перерыва штурмовали и с каждым часом становились все злее, ожесточеннее.
Немногим более трехсот партизан выдержали за день четырнадцать атак. А ведь наступало около двадцати тысяч солдат и офицеров. Не двести, не две тысячи, а двадцать тысяч! Двадцать тысяч автоматов поливало нас свинцовым огнем. И что поливало? Мизерный пятачок высоты!