В эфире 'Северок'
Шрифт:
11
Из-за косматых туч не спеша выглянуло солнце. Дохнул ветерок, погнал дурманящий запах трав и сосновой коры.
В утренней связи получили радиограмму, в которой Большая земля просила нас оказать помощь в радиобатареях третьему району. Там уже работали наши ребята: парашютисты-десантники Роман Квашнин и Алексей Кочетков. И мы отправили им тут же свой запасной комплект.
Вторая полученная нами радиограмма адресовалась начальнику и комиссару района. В ней штаб фронта требовал усиления диверсий на дорогах Карасубазар - Феодосия и
Я еще не закончил обрабатывать все радиограммы, как пришел Иван Гаврилович Генов, о котором мы постоянно слышали от товарищей много доброго: еще в гражданскую партизанил в Крыму и имел большие заслуги, покорял людей удивительной человечностью и простотой.
Всякий раз по приходе к нам Иван Гаврилович интересовался сообщением Совинформбюро, а затем уже всем остальным. На этот раз я подал ему вместо сводки радиограммы, в которых штаб фронта требовал активизировать борьбу с оккупантами. Генов как-то странно посмотрел на меня, протер очки и, ничего не сказав, углубился в чтение.
Когда Иван Гаврилович ознакомился с радиограммами, я протянул ему сводку Совинформбюро. Генов прочитал неутешительные для нас сообщения, и на его морщинистом лице отразились боль, негодование. Он сидел и молчал, о чем-то думая. Потом поднял голову, посмотрел через очки сначала на меня, затем на Николая и спросил:
– Как у вас с питанием?
– С каким? К рации?
– переспросил Григорян.
– Да нет. Исхудали вы сильно! Едите что?
– Как что? Полкружки муки на день. А сегодня вот получили по килограмму баранины, - ответил Николай.
– Это почему же по килограмму?
– удивился Генов.
– Вы же слышали, что Кураковский отряд отбил у немцев триста голов овец. Вот их и режут. Одну овцу на десять человек. А выходит-то, что в овце всего десять килограммов? Странно...
– Нам что принесли, то и едим, - равнодушно ответил Николай.
– Хорошо, разберусь и прикажу усилить вам питание. Вы на людей уже не похожи. Мощи одни ходячие. Нет, нет, так не годится...
Перед вечером начпрод принес нам дополнительно по два килограмма баранины и еще три кружки муки на двоих. Ну и, конечно, выругал нас за то, что "пожаловались".
На следующее утро к нам пришла девушка из Зуйского отряда переписывать сводку Совинформбюро. Ее прислал Луговой. Девушка милая и очень скромная. В ее внешности не было ничего броского: небольшого роста, круглолицая, с темными волосами, с умными карими, строго смотревшими на нас глазами. Одета в простенькое, горошком, платье, в стоптанных, на низком каблуке туфлях. На вид ей лет шестнадцать-семнадцать.
Я усадил девушку на нары и попросил немного подождать. Пока Григорян готовил радиостанцию к приему, я расспрашивал ее, как звать, где раньше жила. Помедлив, девушка несмело начала:
– Зовут Аней. До войны жили в Воинке. Когда приблизился к Крыму фронт, папа ушел воевать, но на Перекопе погиб. Тогда я вступила в ополчение. Меня, правда, не хотели принимать: посчитали несовершеннолетней.
Николай подал мне наушники, и я тотчас услышал:
– Говорит Москва!.. Говорит Москва!..
Я сразу же перевернул один наушник мембраной к сидевшей рядом Ане пусть, думаю, слушает.
В сводке говорилось о тяжелых оборонительных боях на фронтах, о том, что на Керченском направлении нашим войскам пришлось отойти на новые рубежи. Передали о потерях противника, о блокаде Ленинграда. Потом диктор сообщал последние известия по родной стране.
Аня с упоением все слушала и улыбалась. Затем, переписав сообщение Совинформбюро, ушла.
Несколько минут мы сидели молча, занимаясь каждый своим делом. Потом Николай спросил:
– Как думаешь, удержат наши Керчь?
– Кто его знает... Техники очень много у немцев. Почти каждый день разведчики приносят сообщения: прошел эшелон с танками или с самоходными орудиями. А самолетов сколько летит на Керчь! Конечно, хочется, чтобы удержали и не пустили фашистов на Кубань. Но не всегда так получается, как хочется.
12
Несколько раз в этот день наша высота подвергалась бомбежке, артиллерийскому и минометному обстрелу. Снаряды взрывали землю, кромсали деревья, разрушали землянки и шалаши.
Все это время нервы были напряжены до предела. Четыре раза выходили мы на связь. Шесть радиограмм приняли, восемь передали штабу фронта. А лес гудел и гудел от взрывов снарядов, мин, гранат, от непрерывной стрельбы автоматов, винтовок, пулеметов.
Северо-восточнее нашей высоты каратели, в несколько раз превосходящие в силе, потеснили один партизанский отряд. Гитлеровцы рвались на высоту. Уже были слышны их крики: "Рус, сдавайся! Красная Армия капут!"
Подошло подкрепление: два партизанских отряда.
Они тут же вступили с фашистами в бой и выбили их с занимаемых позиций. Более двухсот убитых солдат и офицеров оставили каратели на поле боя.
Имелись потери и с нашей стороны: среди раненых оказались парашютисты Иванов и Катадзе.
Вечером мы связались с Большой землей и сообщили, что у нас был прочес, но все атаки отражены и противник отступил. Штаб фронта предупредил: самолеты не прилетят. Значит, нам не сбросят ни боеприпасы, ни продовольствие...
Командование района обеспокоилось, и мы снова дали радиограмму с просьбой помочь боеприпасами.
* * *
На следующий день Большая земля не вышла на связь. Сначала подумали, что наш "Северок" опять испортился. Но ведь мы принимали другие станции...
Рядом с нашей рабочей волной почти всякий раз слышали одну и ту же позывную - ВРП. Кого-то она звала, с кем-то работала. Передачи велись, как и у нас. Стало быть, наша рация исправна. Тогда что случилось с радиостанцией штаба фронта? Почему молчит? Не стервятники ли ее разбомбили? Вон их сколько летело!