Узы
Шрифт:
Я киваю и возвращаюсь к работе.
Мы молчим, пока доктор Эндрюс разбирает первый грыжевой мешок. Его движения быстрые, чистые, и я снова ловлю себя на восхищении. Хоть бы он не узнал, что мне было бы достаточно просто наблюдать за ним со стороны.
Я замечаю, как он взглядом проверяет счёт инструментов у сестёр, бросает быстрые взгляды к анестезиологу. Это не праздное любопытство — скорее недоверие. Не к себе, а к команде.
Почему? Почему опытный хирург, за плечами которого, наверное, тысячи операций с одними и теми же людьми, всё равно
Прежде чем успеваю додумать, он поднимает глаза и ловит меня на том, что я на него смотрю.
— Китон. Скажи, зачем я осматриваю кишечник.
Я только что с замиранием наблюдала, как он удалил грыжу, промыл полость — теперь там почти стерильно. Он держит петлю кишечника между двумя инструментами и осторожно, с ювелирной точностью, проводит её дальше, внимательно осматривая, стараясь не повредить.
— Ищете признаки ишемии, — отвечаю я.
Когда он не кивает и не задаёт никаких уточняющих вопросов, тревога начинает подбираться всё ближе, и я продолжаю:
— Если бы вы заметили, что часть кишечника посинела или почернела, или стала плотной на ощупь, а не мягкой и эластичной, это было бы признаком того, что перистальтика прекратилась.
— И если бы я нашёл что-то из этого?
— Мы бы попытались спасти ткань. Приложили бы тёплые влажные салфетки, дали сто процентов кислорода на несколько минут, потом оценили бы повторно. Любую нежизнеспособную часть кишечника пришлось бы удалить.
Он слегка кивает, кажется. Едва заметное движение головы, пока он продолжает осматривать кишечник.
— И что ты видишь у нашего пациента?
Мой взгляд всё это время следил за движениями доктора Эндрюса, и я тоже искала малейшие признаки опасности.
— Они в идеальном состоянии.
— Ты в этом уверена? — хрипло спрашивает он, продолжая двигаться вдоль петель.
Я снова внимательно смотрю, понимая, что это проверка. Если скажу, что не уверена или что могла пропустить участок, потому что отвлеклась, — провалю тест.
К счастью для него, я была полностью заворожена его уверенными руками и абсолютно уверена, что кишечник здоров.
— Абсолютно.
Доктор Эндрюс аккуратно возвращает петли кишечника в брюшную полость, следя, чтобы они легли анатомически правильно, и замирает. Потом делает шаг назад, встречается со мной взглядом и говорит остальному персоналу:
— Доктор Китон закончит сама.
Глава 7
Аннализа
— Папа когда-нибудь упоминал своего друга, доктора Эндрюса? — зажимая телефон между ухом и плечом, я колочу кулаком по боку принтера. Злые оранжевые лампочки мигают со всех сторон, намекая, что бумагу снова зажевало.
— Не думаю, — отвечает мама. — Хотя, с другой стороны, мы с твоим отцом за последние лет десять особо не разговаривали, кроме как о тебе. Но если он такой же, как твой отец, сомневаюсь, что с ним приятно работать.
Я косо смотрю на часы и шепотом ругаюсь. Первая операция сегодня начинается в 7:30, а уже почти шесть.
— Аннализа?
— Прости, что? — задираю голову, удерживая телефон одной рукой и со всей силы ударяя кулаком по принтеру другой. Лампочки сменяются на зелёные, и аппарат наконец оживает.
— Какой он, этот доктор Эндрюс?
— О… он… — Чёртово недоразумение — вот он кто. Первые полдня он был полным засранцем. Ядовитые комментарии, насмешливые ухмылки на слова отца. Он обращался со мной так, словно я школьница, пришедшая понаблюдать за его работой.
А потом вдруг передумал и позволил мне ассистировать в операции, за которой я, по его словам, должна была просто наблюдать. С тех пор всё… ровно, как и обещал. Он даёт мне список пациентов на день, потом мы вместе обходим травматологию. Я задаю вопросы, он отвечает. Почти как настоящие коллеги.
— Он… не такой, как я ожидала.
— О? — в её голосе слышится любопытство. — В каком смысле?
— Ну, он намного моложе папы, лет сорок с небольшим. И, кажется, боготворит его, что просто мерзко. И, честно говоря, пару раз мне уже хотелось врезать ему коленом по яйцам. Он может быть до ужаса раздражающим, а потом вдруг меняет ко мне отношение. Это сбивает с толку.
Каждый раз, когда доктор Эндрюс находил повод прочитать мне лекцию о том, что хирургия — не для слабонервных, я сжимала зубы, стараясь сохранить приличный вид и не кастрировать его на месте. Всё, что он говорил, словно слово в слово повторяло фразы отца, когда я только заявила, что хочу стать хирургом.
Я думала, он будет гордиться мной, улыбнётся при мысли, что мы, возможно, когда-нибудь окажемся за одним операционным столом. Что я смогу звонить ему за вторым мнением по сложному случаю. Я надеялась, что он захочет поделиться своим опытом. А он — подкинул мне своего подлизу, Колта.
Хирургия — тяжёлая специальность, принцесса.
Представь, что ты на девятом месяце беременности и пытаешься стоять у операционного стола.
Сложно быть беспристрастной, когда гормоны после родов зашкаливают.
Неловко расплакаться перед пациентом и его семьёй, потому что ты скучаешь по новорождённому.
Если бы существовала книга с перечнем всех сексистских комментариев, которые может услышать женщина в мужской профессии, я бы точно оказалась там. И, что самое печальное, чаще всего — благодаря собственному отцу.
— Ну, милая, если он такой уж хороший друг твоего отца, я бы держалась от него подальше. Как у вас с отцом дела, кстати? Удалось провести вместе время?