Узы
Шрифт:
— Ну как первый день, принцесса?
Её глаза прищуриваются, голова чуть наклоняется.
— В восторге, — безжизненно отвечает она.
— Эта работа не для слабаков. Нужно быть внимательной, собранной, с адским трудолюбием и выносливостью, чтобы выдерживать изнурительные смены.
— Знаю, — отрезает она, глядя уже мимо меня на своё отражение в зеркале за моей спиной.
— Люди доверяют тебе свои жизни ещё до того, как ты войдёшь в операционную.
Её взгляд возвращается ко мне.
— Скажите, доктор Эндрюс, вы думаете, я была в отпуске
Вопрос застаёт меня врасплох, и я чуть наклоняю голову.
— Думаете? — повторяет она, выделяя каждое слово.
— Мне всё равно, чем ты занималась последние два года.
Она хмыкает, качнув головой.
— Понятно. Вот почему вы с моим отцом так ладите.
Лифт останавливается, двери звенят и распахиваются, но мы оба остаёмся на месте.
— Хочешь пояснить?
Она делает шаг вперёд.
— Вы оба думаете, что я просто девчонка, и это для меня игра. Думаете, я предпочла бы играть в домик в джунглях на папины деньги, заодно загорая. Но вы не знаете, что я работала с врачами, у которых опыта побольше вашего. Теми, кто не боится учить, делиться знаниями и не использовать их как оружие. Вы не знаете, что я ставила дренажи в грудную клетку, центральные линии и вскрывала такие абсцессы, о которых вы, наверное, и не хотите знать. Больше, чем видит обычный ординатор на втором году. И делала это в палатке, задыхаясь от жары в сорок градусов. Назначить электролиты, переливание крови или оценить критические анализы меня не пугает. Вскрывать и закрывать тело для операции меня не пугает. Я, возможно, за день зашивала больше полостей, чем вы за неделю. Я умею делать базу, доктор Эндрюс. Мне нужен наставник, который поделится опытом, покажет, что значит быть во главе операционной, даст уверенность, чтобы я стала тем хирургом, которым хочу быть. Нам обоим нужно продержаться эти шесть месяцев, чтобы я смогла убраться отсюда к чёрту.
Двери успели закрыться за время её тирады, и она бьёт по кнопке, чтобы они снова открылись. Собирается выйти, но я выставляю руку, преграждая путь. Она резко оборачивается, ожидая моего следующего хода.
Когда уверен, что она не рванёт вон, опускаю руку и жму кнопку третьего этажа, выигрывая нам время. Она отходит на пару шагов, и, когда двери снова закрываются, а лифт трогается вверх, я отвечаю:
— Ты права. — Провожу рукой по лбу, размышляя, как, чёрт возьми, мне теперь с этим быть.
— Что? — в её голосе удивление, и оно звучит так же, как моё собственное.
— Я — мудак. И вряд ли это изменится.
Она закатывает глаза, но я поднимаю ладонь, чтобы её остановить. Если я собираюсь выполнить просьбу Ричарда, то хотя бы должен сохранить с его дочерью что-то вроде рабочей дистанции. В каком-то странном смысле она напоминает меня в её возрасте. Я тоже был голоден до операционной, готов на всё, лишь бы попасть на любую процедуру или стать в ассистенты, чтобы увидеть хоть что-то.
Я видел, как врачи приходят и уходят. Одни блистают в медшколе, легко сдают экзамены, оттачивают технику на трупах, но ординатура — это место, где решается, кто плывёт,
Если бы у любого другого ординатора был такой характер, как у неё, я бы даже обрадовался. Если за её уверенностью стоит реальный навык, она могла бы стать отличным членом команды.
Возможно, он и не хочет, чтобы она была хирургом, и мне не стоит вмешиваться. Но она всё же хочет стать хорошим врачом. А для этого мне придётся быть поменьше мудаком.
— Мы не станем лучшими друзьями, — говорю я ей, — но я постараюсь быть… более вежливым.
Она выгибает бровь и впервые с того момента, как мы столкнулись три часа назад, улыбается — ослепительная, идеальная улыбка озаряет лифт. И, чёрт возьми, жаль, что она это сделала. Чем шире эта улыбка расползается по её лицу, тем сильнее у меня что-то сжимается в груди.
— Я могу быть вежливой.
Я киваю и снова жму кнопку, чтобы спуститься в приёмный покой.
— Теперь мы опаздываем. У нас будет всего несколько минут на осмотр пациента, прежде чем придётся мчаться обратно в операционную на первый случай. Начало подготовки — в 07:40. Это двойная пластика грыжи, и у пациента в этой области уже были операции, так что там, скорее всего, всё будет непросто. Сегодня ты просто наблюдаешь.
— Я не интерн, доктор Эндрюс. Я хотя бы могу ассистировать, держать отсос, крючки. Могу делать что-то ещё, кроме как стоять, сложив руки лодочкой.
Я откидываюсь на стену лифта, не торопясь, оцениваю её с головы до ног, пока этажи мелькают на табло.
— Ладно, звезда, раз уж ты так уверена, скажи, где делается первый разрез при пластике грыжи.
Она шумно выдыхает, снова скрещивая руки на груди. Её злость ощущается почти физически. Вопрос, конечно, её задел — это базовая анатомия, то, что проходят на первом курсе меда, но я прямо жду, когда она снова нахмурит носик.
— Где делается разрез, принцесса?
Она сжимает губы, перекатывает их, потом в глазах мелькает огонёк. Она расслабляется и откидывается на стену, зеркаля мою позу.
— В прямой кишке, прямо рядом с твоей сияющей личностью. И, если хочешь, могу попробовать её там найти.
Из меня вырывается короткий смешок, сдержать его не вышло. Провожу рукой по лицу, быстро возвращая себе серьёзность.
Она уже готова выдать ещё одну остроту, но я поднимаю ладонь, останавливая её.
— Ты всегда такая язва?
Она прячет улыбку, сжав губы.
— Когда кто-то пытается поставить под сомнение мой интеллект? Да.
Мне это нравится.
Чёрт, слишком нравится. Пора бы уже немного оживить эти стены.
— Ладно, глупых вопросов больше не будет, но работаем по-моему. Сегодня ты наблюдаешь. Я буду задавать вопросы по ходу дела. Отнесёшься серьёзно, докажешь, что способна, и на следующем случае сможешь ассистировать. Поняла?
Она кивает, но молчит. Почти вижу, как пар валит из её ушей, пока она кипит в тишине, а лифт спускается вниз. И только когда мы почти на этаже, ведущем в приёмный, она спрашивает: