Узы

Бет Лора

Принтер наконец выплёвывает бумагу, и я с облегчением выдыхаю. Хватаю листы, складываю пополам и убираю в карман.

— Ха, смешно. Он сводил меня на ужин в первый же день, как я вернулась в город, но с тех пор мы только мимо друг друга в коридоре проходим, — внутри меня всё ещё жила глупая надежда, что мы сможем наладить отношения. Что всё не закончилось тогда, когда я была подростком и меня увезли за сотни километров. Но стоило нам перестать жить под одной крышей, сидеть за общим ужином, как всё рассыпалось.

Достаю сложенные листы, шагая по коридору в сторону

палат и выискивая доктора Эндрюса.

В принципе, можно было бы обойтись и без этого расписания, я ведь даже не покидала больницу с пяти утра вчерашнего дня. Ночью была на дежурстве с другим ординатором, Мартином, и поняла, что мы могли бы стать приёмными братом и сестрой. Мы не давали друг другу уснуть литрами кофе и по очереди дремали в редкие тихие минуты. Это была одна из лучших ночей здесь, я даже смогла дважды навестить своих пациентов. Утренние анализы и показатели я уже посмотрела, но всё равно в голове прокручиваю свой доклад для доктора Эндрюса. Двое из них — вчерашние случаи: кишечная непроходимость с перфорацией и кровоточащая язва. Обе операции были потрясающими.

Мама тяжело вздыхает на том конце провода.

— Прости, милая. Честно говоря, я этого и ожидала, но надеялась, что ради тебя он хотя бы постарается.

В горле встаёт противный ком, и я с трудом его сглатываю.

— Всё нормально, — тихо отвечаю. — Невозможно изменить того, кто сам этого не хочет.

В этот момент на поясе звонит рабочий телефон. Я быстро прощаюсь с мамой, обещая позвонить позже, и достаю второй аппарат.

— Доктор Китон.

— Эндрюс. Вы уже здесь?

Его голос звучит ровно, но в этом низком хрипловатом тембре всё равно что-то заставляет мою грудь сжаться.

— Как раз захожу, вижу тебя…

Через маленькое пластиковое окошко я замечаю, как он поворачивает голову в мою сторону. Стоит мне попасть в поле его зрения, он тут же обрывает звонок.

— Доброе утро, — говорю я, стараясь сделать голос нарочито жизнерадостным. — И я тоже рада вас видеть. Погода сегодня, правда, чудо, да?

Он щурится, явно подозревая в моём весёлом тоне подвох, и делает глоток из бумажного стаканчика с кофе.

— Консультация ждёт.

Он разворачивается и идёт по коридору, а я сначала остаюсь на шаг позади, с удовольствием отмечая ширину его плеч и то, как ткань формы едва справляется с мускулами. Мой взгляд скользит ниже — к идеальной заднице и мощным бёдрам. Он вдруг резко останавливается и разворачивается так быстро, что я едва не врезаюсь в его грудь.

— Что? — рявкает он.

— Я… что? — сбиваюсь я.

— Ты отстаёшь. Почему?

Я бы скорее сиганула с крыши без парашюта, чем призналась, что любовалась его задницей, поэтому решаюсь на самую безнадёжную отговорку:

— А… просто забыла, в какую палату мы идём. Извините.

Он несколько секунд смотрит на меня, и его взгляд чуть смягчается, от мрачного-утреннего до просто утреннего ворчливого, прежде чем он резко разворачивается на каблуках.

Я спешу за ним, делая два шага на каждый его, и он слегка кивает на папку в моей руке — знак, что пора озвучить утренний отчёт.

— Как прошли

выходные? — спрашиваю я вместо этого, и он оборачивает ко мне голову, нахмурив брови.

— Что?

Я прикусываю щеку, сдерживая улыбку.

— Не знаю, сколько вариантов можно придумать для этого вопроса, доктор Эндрюс. Вы насладились выходными? Чем занимались?

Он снова смотрит вперёд, и мы идём в тишине ещё несколько шагов.

— Нормально, — отрезает он наконец, и я мысленно делаю победный жест за прогресс в нашем светском разговоре, прежде чем перейти к отчёту.

— Рита Джонсон, поступила вчера днём с сильной болью в животе, вздутием и рвотой. Диагностирована кишечная непроходимость с перфорацией, оперирована доктором Дивани. Осложнений за ночь не было, гемоглобин стабилен, переносит прозрачную жидкую диету. Сэмюэл Хасселбан, поступил около 18:00 с кровохарканьем, был в состоянии шока. В анамнезе — кровоточащие язвы, поэтому его срочно отправили в операционную. Доктор Дивани выполнил эндоскопию, нашёл и устранил источник кровотечения. Пациент получает вторую единицу крови, после чего я назначила контрольный анализ.

Он кивает после каждого случая, а я украдкой поглядываю на его профиль. Его взгляд всегда устремлён вперёд, кобальтово-синие «кинжалы» не колеблются. Он не кивает и не улыбается медсёстрам, мимо которых мы проходим, и уж точно не задерживается, чтобы перекинуться парой слов. Не удивлюсь, если он не знает имена большинства сотрудников, с которыми работает уже десять лет.

— Что ещё? — командует он.

Я замираю, думая, не пропустила ли кого-то в списке, но, пробежав глазами по именам и палатам, убеждаюсь, что всё назвала.

— А что ещё есть? — спрашиваю с опаской.

Он тяжело вздыхает, на секунду задерживается, чтобы выбросить стакан из-под кофе в ближайшую урну, и, проходя последние метры до первого этажа, нажимает боком кулака на серую кнопку автоматических дверей. Двойные двери в приёмное отделение распахиваются перед нами.

— Мы сейчас пойдём к семилетнему мальчику с болью в животе; я надеялся, ты об этом знала.

Я уже консультировала этого пациента: ранним утром мальчик поступил с сильными болями в животе, а обследование показало разрыв аппендикса. Мы отодвинули первую запланированную операцию, чтобы он попал на стол первым.

Большинство пациентов, с которыми я работала за время ординатуры, были дети. Для некоторых хирургов, если они не педиатры, мысль об операции на ребёнке неприятна, но для меня это привычное дело. Удивительная стойкость детей до сих пор трогает меня до глубины души. Дети, которые не знают другой жизни, кроме боли и нужды, приходят в нашу импровизированную клинику, не в силах ходить из-за инфекции или деформации, и благодарны за любую помощь.

Матери спускаются по грязным горным тропам, неся ребёнка на руках, лишь бы добраться до порта в надежде получить базовую помощь при том, что мы бы назвали опасной для жизни инфекцией. Эти дети невероятно смелые. Каждое такое встреченное дитя ломало мне сердце, но их сила одновременно и разбивала его, и разжигала во мне огонь идти дальше.