Untitled.FR11

Неизвестно

* * *

Стылый сумрак. Родина у дома

Бесприютно спит на сквозняке...

Сирая Родина! Божия светы!

Так покалечено - неизлечимо

Нам и нести этот холод в спине.

Сирая Родина шествует мимо

И оттого-то дороже вдвойне.

Анатолий Аврутин

Перед отъездом Иван зашёл попрощаться к директору школы.

Три года прош­ли в Курлаке незаметно, и смена руководства на селе, как водится, происходит осенью, когда заканчиваются все полевые работы. Новую реорганизацию села доверяют, как правило, новым кадрам, «чутко понимающим» политику верхов.

Когда Марчуков бывал в школе, он непременно подходил к обрыву, откуда от­крывался вид на десятки километров. Молча стоял здесь, вглядываясь в бесконеч­ный равнинный ландшафт, смотрел, как блестят в лучах солнца изгибы реки.

В этот раз шёл мелкий осенний дождь, низкие облака жались к деревьям, было ветрено, и вряд ли что можно было разглядеть дальше сотни метров.

Но Иван всё-таки пошёл к обрыву, минуту постоял, глядя на тропинку, убе­гающую среди кустов орешника: равнина была закрыта облачностью, жёлтую ли­ству мёл под ногами порывистый ветер .

Не было видно той земли, на которую он так любил смотреть. В хорошую по­году его глаза жадно припадали к этой прекрасной равнине, и у самого горизонта, где-то там, далеко, если не переставая идти к цели, казалось, могли сбыться его устремления. Но сегодня в голову приходили мысли сродни этой тяжёлой об­лачности, закрывающей даль от взгляда.

Только он развернул своё дело в «Комсомольце», как пришлось с ним рас­прощаться по причинам, которых ему никто не объяснил. Он прикипел к лесо­питомнику, что стало его новым увлечением, но это так необходимое его земле дело - свернули за ненадобностью, организовав на селе новые структуры, просу­ществовавшие чуть больше пяти лет и затем тоже закрытые . Разве земля может терпеть эксперименты руководителей, далёких от неё? За всем этим стоит кре­стьянство, которое не понимает этих реорганизаций и едва успевает приспоса­бливаться к ним.

Может, Паша права? Надо наплевать на всё, осесть на одном месте, подумать о собственном доме?

С такими мыслями он направлялся к Болдыреву. Ему не раз приходилось ока­зывать помощь школе, но радушно встретил директор Ивана вовсе не из-за чина: они всегда подолгу беседовали. Иван с интересом выслушивал человека, пре­данного всей душой родному краю, ведь и себя он всегда считал руководителем, призванным улучшить жизнь людей, живущих в этом краю. И самым большим разочарованием последних лет для Ивана стало явное нежелание селян улучшать эту свою жизнь. Большинство старались «не высовываться», довольствовались минимальным. Редкие семьи, имеющие достаточное количество молодых рабо­чих рук, стремились завести достойные дома.

Иван нашёл директора школы в его классе географии за привычной работой.

– Пришёл попрощаться, Степан Николаевич! Уезжаю работать главным агро­номом сельхозуправления, в Анну!
– сообщил Марчуков то, о чём знал весь Кур- лак. Болдырев относился к тем, кому не хотелось этого отъезда, он искренне о нём сожалел и считал неоправданной смену руководителя, успевшего за три года разбудить людей, погрязших в воровстве и пьянстве.

– Иван Петрович! Очень жаль!
– ответил Болдырев, порывисто пожимая руку Ивана.
– Да ведь и у Вас могут быть какие-то планы, не век же Вам куковать в забытом богом Курлаке. В районе-то и возможностей побольше двигать агро­номию, а здесь, благодаря Вам, понимание в обращении с землёй останется!

– Вы преувеличиваете

мои возможности, Иван Степанович! Меня занимают печальные мысли: почему народ идёт по линии наименьшего сопротивления, по­чему не хочет трудиться? Последнее время я стал себя чувствовать среди людей, из которых вышел, одиноким странником. Вот моя соседка Таня, служительни­ца богу, говорит, что человеку много не надо, ей достаточно её убогого жилища. Она считает, что люди живут неправедно, в том числе и церковники, и восхваляет какого-то старца - то ли пророка, то ли святого .

– Знаю, это Ефрем. Он живёт в старом Курлаке, проповедует свою веру, но ничего нового не придумал, всё это было на Руси и поросло быльём. Хотя имеет глубокие корни, и эти корни уходят во времена раскола - времена народного бо- готворчества, когда пророков и новых толкователей христианства стало больше, чем попов.

Например, в восьмидесятых годах семнадцатого века в Воронежском уезде появился пророк Василий Желтовский. Он отрицал всякую молитву в храме - ибо бог не в храме, а на небесах. отрицал церковные таинства. Крещение, про­изведённое в церкви, считалось наложением печати антихристовой; её нужно было смыть вторым крещением в чистой речке, и занимались этим обычно мест­ные пророки наподобие Ефрема. Таинство брака тоже было отвергнуто, доста­точно было простого благословения. Большая часть этого крестьянского раскола объясняется неприятием официальной власти и церкви, считавшимися «анти­христовыми».

Вы понимаете, у всех на слуху бунт Стеньки Разина, но это лишь капля в море по сравнению с повсеместным духовным бунтом крестьянства, продлившимся три столетия, - этот бунт изучался узким кругом учёных, и только специалисты знают, что ввергло Россию в нищету. Не междоусобица, не татарское иго стали причинами той пропасти, в которой оказалась Русь. Извините, Иван Петрович, эта тема для меня наболевшая, и я, может быть, увлёкся!

– Что Вы, что Вы, Степан Николаевич! Я слушаю Вас с огромным удоволь­ствием, и сам о многом стал задумываться. Былой оптимизм из меня давно ис­парился! Вы как раз говорите о важном: по части истории у меня значительные пробелы.

– Так вот. Величайшая смута, продлившаяся более трёх столетий, началась сразу после смуты официальной, зафиксированной во всех учебниках истории. И эту многовековую смуту узаконил ряд правительственных актов, которые увен­чало «Соборное уложение» 1649 года. Оно окончательно ликвидировало дого­ворные отношения с властью и превращало крестьян в быдло, в рабочий инвен­тарь помещика. Это и послужило причиной массового бегства крестьян с осёдлых мест проживания в глухие незаселённые места. «Бегуны» и «Самосожженцы», «Хлыстовцы», «Духоборцы», «Молокане» - это творцы собственной крестьян­ской веры, для которых не столь важен был сам обряд - «старый» или «новый». Важнее был способ независимой жизни и веры, отвергающей власть «Каина», т.е. официальную; отвергающей веру церковную, веру «антихристову», прислуж­ницу власти. Бездомные и беглые, калики и нищие наводнили Русь по всем её пределам. Если бы меня попросили нарисовать Россию тех столетий, то у меня получился бы образ нищей старухи с клюкой, стоящей перед монашеским скитом, затерявшимся в тайге! Русская вера - ноша тяжёлая! Не так важно было верить в лучшее, о чём проповедовал Христос, как важно то, что Христос страдал, а оттого и мы страдаем, - нам необходим был его постулат о жизни-страдании. Русский человек слишком долго уповал на Бога - иного просто не оставалось, - оттого мы до сих пор убогие и нам до сих пор тяжко возвращаться оттуда, где мерилом духовности триста лет был способ «убожеской жизни».