Untitled.FR11
Шрифт:
– Паша! Красота-то какая!
– сказал Иван, восхищённо оглядывая окрестности.
– Сюда надо каждое воскресенье ездить!
– Как же! Так я и поверила! Вспомни, сколько мне пришлось тебя уговаривать?
– Ладно, ладно! Раскидываем одеяльце под солнышком!
– Олечке я постелю в тени!
– Хорошо, вот здесь, под деревом, можно .
Иван наказал Николаю вернуться за ними вечером, и тот ушёл, отдав удочки ребятам. Юра с Санькой, прихватив банку с червями, двинулись к берегу и устроились над прозрачной водицей, в которой видно было шныряющих пескарей.
Ничего
Ступая босиком по тёплой земле, прошёлся вдоль берега и вернулся к семейному лагерю. Дочка спала, обняв куклу, и Паша накрыла её простынкой от назойливых мух.
Подошло время обеда. Паша разложила на одеяле провизию, Иван принялся руками ломать курицу.
– Санька, Юра!
– позвала Паша.
Прибежал запыхавшийся сын:
– А Юра не хочет кушать!
– Может, стесняется? Ваня, Танин сын какой-то нелюдимый растёт. Как он ещё с нами поехал! Саня, отнеси ему курицу с хлебом и огурец!
Когда Санька убежал, Паша продолжала обсуждать семью Орловских:
– Живёт на одну свою пенсию по инвалидности. А это копейки. Одной рукой в огороде и копает, и сажает, и делает всё! Ни разу не слышала, чтобы пожаловалась. Наоборот, она рассказывает людям, как надо жить. Если даю ей продукты, яйца, иногда берёт, иногда - отказывается, говорит: нам с сыном много не надо! А Санька, прибежит с улицы, хвать что-нибудь со стола и: «Мам, я Юре возьму?» Говорю: «Бери, бери, сынок, Юрке надо помогать, у него папа без вести пропал на войне».
– Таня жива верой, и взгляд у неё. посмотрит, словно в душу заглянет. Я тебе говорил, предлагал ей жилище поприличней - отказалась: «Через три года мой сын уедет в Воронеж. Одной мне с Богом доживать - и этих стенок хватит!»
Санька появился возле скатерти-самобранки, и Иван, улыбаясь, глянул на него:
– Ну, что, рыбак: ножку или крылышко? А я тут нашу игру приготовил!
Он протянул сыну зажатую в двух пальцах куриную дужку из грудки, похожую на маленькую рогатку:
– Давай, ломай!
Когда косточка ломалась на две части, каждый вступал в игру, по которой берущий, принимая предмет из рук того, с кем сломал косточку, должен сказать: «Беру и помню!». Если же кто-то забывал про уговор, выигравший пари, передавая любую вещицу другой стороне, напоминал о своей победе словами: «Бери и помни!». Победивший заказывал подарок или желание, которое непременно надо было выполнить. Игра эта стала традицией, и обычно в ней побеждали дети, потому что Паша принимала их сторону и, подмигивая, беззвучно шевеля губами, подсказывала, когда отец передавал что-то своему «противнику» в руки. Ну а Иван притворялся забывчивым, к восторгу детей проигрывал, и в доме появлялись санки, лыжи или ещё что-нибудь, что уже стало предметом мечтаний.
Итак, косточка была сломана, механизм игры запущен, и Санька продумывал варианты: что передать отцу в руки, когда кто-нибудь отвлечёт его? Он давно спал и видел во сне велосипед.
Восьмилетняя Олечка, окончившая в этом году первый класс школы, проснулась и неожиданно
– Что случилось, моя девочка? Приснилось что-нибудь!
– Отец подошёл к ней, взял на руки и стал ходить с ней по берегу, пока она не успокоилась.
Паша разлила портвейн в маленькие стаканчики:
– Ваня, давай за наших детей! Старший приедет на каникулы, соберёмся все вместе.
От Борьки пришло письмо из Николаева, где он сообщал об успешном окончании первого курса и о том, что устроился на заработки в один из рыболовецких совхозов. Приехать домой он планировал только в августе.
... В половине пятого утра Иван брился на кухне у окна во двор. Здесь на подоконнике у него стояло зеркало, металлический стаканчик с обмылками и помазком, был прибит гвоздём к подоконнику старый кожаный офицерский ремень, о который он правил свою опасную бритву. Раздетый по пояс, он водил острым лезвием по намыленной щеке, стараясь обойти родинку, которую часто задевал, раня до крови, и напевал под нос:
– Родины просторы, горы и долины, в серебро одетый зимний лес стоит...
На дворе, вопреки пришедшей на ум песне, было лето, и Паша, как всегда, встала раньше всех. Она уже справилась с утренней дойкой: подогрела воды на керогазе, присев на низенькую деревянную табуретку, тёпленькой водичкой вымыла вымя бурёнке, вытерла чистым полотенцем насухо, смазала себе ладони коровьим маслицем, и в оцинкованное ведро забили с характерным звуком тугие белые струи. Модистка-вторая благодарными глазами косилась на свою хозяйку, её беспокойный хвост метался по бокам, задевая голову Паши, повязанную платком.
– Ну, ну.
– успокаивала хозяйка, - сейчас пойдёшь по свежую травку.
В деревне уже было слышно мычание коров, которых пастух собирал на пастбище. Молока Модистка давала с избытком. Лишнее Паша отдавала Тане да бабке Сахарихе - та была старая, слепая, и корову содержать ей было не по силам.
Завела себе Паша и маслобойку - деревянную узкую бадейку со съёмной крышкой, в которой было отверстие для палки. На конце палки крепилась круглая с дырками плашка - тот самый рабочий элемент, взбивавший молоко до того состояния, когда крупицы масла оседали на нём, а от ведра молока внутри оставалась жидкая сыворотка. Процесс этот был долгий, в нём участвовали дети и даже те, кто заходил в гости. Движение палки вниз - вверх, как в насосе, повторялось ритмично, до бесконечности, пока Паша не снимала крышку и не собирала рукой с деревянных поверхностей янтарное масло. Она лепила в ладонях масляные колобки и клала их в кастрюлю с холодной колодезной водой. Масло получалось необыкновенно вкусным.
Модистка стала полноправным членом семейства, о ком надо заботиться с благодарностью и любовью.
После того как корова пропадала за воротами в стаде, Паша открывала курятник, давая возможность курам бегать по двору, и шла провожать Ивана на работу.
.Иван закончил своё бритьё, влажным полотенцем вытер остатки пены. Неожиданно он услышал переполох во дворе: кудахтали куры, как будто в курятник забралась лиса, тявкал щенок Шарик, которого Иван принёс Саньке, проиграв ему в очередной раз игру «Бери и помни!».