Untitled.FR11

Неизвестно

Санька возвращался домой, и мама звала за стол:

– Саня, кушать садись!

– Мам, я не хочу!

– Опять у Сахарихи был? Ну, тогда отнеси ей молока!

Паша видела, что в двенадцать лет поведение Саньки изменилось. Она часто видела его задумчивым, а когда спрашивала, о чём он думает, тот отмахивался руками.

Когда две недели назад она собирала его в Москву, куда посылали двух луч­ших учеников Курлакской школы, Санька заявил:

– Мам, а нельзя мне купить брюки?

Паша в «промтоварах» уже купила ему тёмно-коричневый вельветовый костюм­чик - курточку до пояса с накладными карманами и штанишки, которые

под колен­кой застёгивались на пуговичку. Ему не нравились эти укороченные штаны, он заявил, что выглядит в них совсем как маленький. Пришлось идти за брюками!

В Москве он пробыл десять дней и прислал оттуда письмо, чем привёл Пашу в восторг. Это было первое письмо Саньки, он обстоятельно рассказывал в нём, где они были, что видели, и Паша недоумевала, почему в Москву отправили с ребятами самого бестолкового преподавателя в школе - учителя труда Мандры- кина, совершенную бездарь, похожего на большого грузного бегемота. На что Иван ответил: «У этого Ман-дыкина какие-то связи с «органами», и ему доверили детей от района, чтобы международный детский фестиваль в Москве проходил под неусыпным оком.»

Паша спрятала письмо и потом часто перечитывала его, удивляясь складности повествования незаметно подросшего сына. На листах из ученической тетради в линейку он писал со многими ошибками:

«Дарогие папа и мама! Пишет ваш сын, из очень бальшого города Москвы. С ночала мы все жили в общежитии для студентов, в высоком доме без лифта. В комнате читальне я писал вам письмо. Подошёл учитель Мандрыкин, стал смо­треть, что я пишу. Я уже написал: как там поживает наша шарашкина контора, - а он спросил, что за «шарашкина контора»? Стал ругаться, сказал, что все конторы давно ликвидировали и что это письмо он заберёт и не даст отправить. Пришлось писать второе письмо, когда его не было. А как там наш Шарик?

Теперь я живу у своего друга - Володи Муравьёва. Утром его мама мажет бе­лую булку маслом и кладёт на неё колбасу. Здесь все едят колбасу и сыр. Утром молока не пьют, пьют чай и кофе. Кофе очень горький, и я пил чай. Мама Володи спрашивала, кто мои радители, я сказал, что мама - врач, а папа - директор.

Мы были в Мавзолее, а в Кремле видели Царь-пушку и Царь-колокол. Очень большие! Были на выставке, а ещё ездили в уголок Дурова. Там слоны, обезьяны и верблюд. Верблюд плюнул прямо на лысину Мандрыкину. Все смеялись, а он ругался и стал проверять наши письма, что мы пишем домой.»

Позже выяснилось, что всех приехавших в Москву школьников разобрали по семьям, чтобы создать им хорошие условия проживания, и единственное письмо, дошедшее до адресата, было написано из квартиры московского друга.

В один из дней Ивану позвонил Володя, Пашин брат, предупредил о возмож­ных очередных переменах на селе.

– Знаю, наслышан!
– ответил Марчуков.
– Как у тебя дела?

– Дела в районе идут неплохо. А вот Лида после рождения Славки стала бо­леть. Может, обойдётся - вроде всегда здоровой бабой была!

В пятьдесят седьмом у Володи Киселёва родился второй сын - Слава, и в этом же году его назначили вторым секретарём Верхне-Хавского района. Иван ездил к своему родственнику по делам - тот помогал ему с семенным фондом, заодно посмотрел несколько хозяйств, в том числе и большую птицеферму - детище Во­лоди.

Володя был человеком деятельным, жёстким, энергичным, подчинённые его побаивались, колхоз в Белогорье он поднял практически

за два года. Все свои успехи он праздновал шумно, за столом, и обязательно с водкой. Иван это не при­ветствовал, но считал бесполезным давать советы молодому шурину - у каждого своя дорога! Самое удивительное: Володя за одну поездку в Воронеж, выпивая с нужными людьми, добивался всего, чего хотел и на что Ивану требовались неи­моверные усилия. Марчуков так не умел и не жалел об этом.

Этим летом он наконец-то поддался уговорам Паши. Смеясь, он говорил свое­му водителю при жене: «Коля, если не съездим, моя «пила» допилит меня окон­чательно!»

Они вместе с детьми побывали в Алешках, а потом заехали в Новохопёрск - к Ивану Степановичу. Всю долгую и пыльную дорогу пассажиры газика пели пес­ни, подтягивал Ивану и Паше Николай, подпевали дети. Зная, что Саньке нравит­ся песня про Щорса, Иван начал с неё:

Шёл отряд по берегу, шёл издалека,

Шёл под красным знаменем командир полка.

И-и - эх! Командир полка!

Чьи вы, хлопцы, будете, кто вас в бой ведёт

Кто под красным знаменем раненый идёт?

И- и - эх! раненый идёт!

– подпевал последнюю строчку Санька.

Голова обвязана, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве.

И-и - эх! По сырой траве!

Мы сыны батрацкие, мы за новый мир!

Щорс идёт под знаменем - красный командир.

И-и-эх! Красный командир!

Потом пели весёлую новую песню, так полюбившуюся всем:

Родины просторы, горы и долины,

В серебро одетый зимний лес стоит Едут новосёлы по земле целинной,

Песня молодая далеко летит!

Ой ты, зима морозная,

Ноченька яснозвёздная!

Скоро ли я увижу

Свою любимую в степном краю!

Ты ко мне приедешь раннею весною Молодой хозяйкой прямо в новый дом.

По полям бескрайним нашей целиною Трактора мы рядом вместе поведём!

Вьётся дорога длинная,

Здравствуй, земля целинная!

Здравствуй, простор широкий!

Весну и молодость встречать вдвоём!

Эта песня была куда веселей, и её пела даже Олечка. Правда Ивану было не­понятно, откуда в степи, где, вроде бы, кроме просторов ничего не должно быть, лес, но это было совсем не важно: песня поднимала настроение. Вид из окна ав­томобиля говорил о том, что вокруг много пустующих, невозделанных полей, - теперь, когда техника хлынула на целину, добиться чего-нибудь для себя стало сложнее. По слухам из района, этой осенью МТС прикрывают, и Иван уже по­думывал о новом месте работы.