Учитель
Шрифт:
Это было бы катастрофой. Кензи было всего четырнадцать, когда начались наши отношения. Если она пойдет в полицию, у меня будут большие проблемы. Такого рода проблемы, при которых я буду носить оранжевый комбинезон, а когда выйду, не смогу жить в определенном радиусе от детской площадки. Вот такие проблемы.
Справедливости ради, Кензи не выглядела на четырнадцать. Она была изысканно красива. Красивее 99 процентов всех взрослых женщин. Большинство людей не понимают, каково это – когда на тебя год за годом вешаются эти красивые юные девушки. Я не каменный.
–
– Я... да, – выдавливаю я. – Я здесь.
– Отлично. Никуда не уходите. Патрульная машина будет через несколько минут.
Связь прерывается, и я остаюсь смотреть на телефон с нарастающим чувством ужаса в груди. Я почти задыхаюсь. Мне нужна вода. Мне нужна вода, прежде чем я задохнусь.
Я спешу на кухню за стаканом воды. Подбегаю к раковине, хватаю чашку из шкафчика и наливаю теплую воду. Осушаю стакан и стою, все еще ловя ртом воздух. И тут я это вижу. Прямо посреди кухни, точно на том месте, где вчера нашел туфли Евы.
Тыква. Фонарь из тыквы, если быть точным.
Конечно, Хэллоуин уже прошел. И поэтому тыква начала гнить. Гниющая плоть тыквы исказила ее черты. То, что было зубастой улыбкой, превратилось в злобную гримасу.
А затем, когда я делаю шаг ближе, фонарь шевелится.
Какого черта?
Теперь он дергается еще сильнее, и секунду спустя из верхушки тыквы вылетает черная птица. Это... ворон? Я вздрагиваю, отступая к кухонному столу, пока птица хлопает крыльями, пытаясь вылететь из кухни. После нескольких неудачных попыток она на мгновение садится на фонарь, глядя на меня.
Nevermore. (прим. пер.: «Никогда» или «Больше никогда», в зависимости от того, чей «Ворон» вам больше нравится: Мережковского или Бальмонта).
Я хватаюсь за пряди волос кончиками пальцев. Кто это делает со мной? Кто говорит с детективом обо мне? Почему все это происходит?
Это не Адди. Не верю, что она способна на это. Не думаю, что и Кензи способна. По правде говоря, есть только один человек, который, по–моему, способен на это.
Мне нужно убираться отсюда.
Глава 77.
Нейт
Я еду слишком быстро.
Если меня остановит полиция, все будет напрасно, и у меня будут неприятности со Спрэг за то, что я уехал из дома, когда она велела сидеть на месте. Но, с другой стороны, у меня уже и так неприятности со Спрэг. Если я поеду в тот участок, то, скорее всего, никогда оттуда не выйду.
Дождь все еще идет, а у моей машины только передний привод, так что мне нужно сбавить скорость, черт возьми, и быть осторожнее. Ева всегда говорила мне купить машину с полным приводом, но я упрямился. Несмотря ни на что, если полиция меня догонит, я не хочу погибнуть в огненной автокатастрофе сегодня вечером. Смерть хуже тюрьмы.
Раньше я ехал бесцельно, бродя по улицам и готовый
Это рискованно, но мне нужно это сделать. Мне нужно убедиться, что моя жена действительно мертва и похоронена среди гниющих тыкв. Если я доберусь до поля и найду ее могилу нетронутой, а тело – гниющим в земле, это может означать только то, что ее душа вернулась, чтобы преследовать меня.
Потому что никто, кроме Евы, не подбросил бы ворона на мою кухню.
Дорога занимает больше часа из–за дождя и потому, что – в отличие от раннего утра субботы – есть небольшое движение. Пока я еду, мой телефон звонит несколько раз. Я уверен, что это детектив Спрэг, но каждый раз отправляю звонок на голосовую почту.
Наконец я добираюсь до узкой дороги, ведущей к тыквенному полю. В отличие от утра субботы, когда дорога была сухой и рассыпчатой, дождь превратил почву в грязь, и мои шины скользят по свежей слякоти. Но даже так, я еду, пока не могу ехать дальше.
И теперь остаток пути мне придется пройти пешком.
По крайней мере, я догадался надеть ботинки и непромокаемую куртку. Я натягиваю шапку и поднимаю капюшон, выходя из машины. Мои ноги сразу же скользят, но мне удается удержаться и не упасть.
Пальцы покалывает в предвкушении. Мне никогда не стоило оставлять Адди здесь одну. Я должен был помочь ей закончить закапывать тело Евы. Я думал, она справится сама, но теперь понимаю, что совершил ужасную ошибку.
Но Ева была мертва. Я видел, как жизнь уходит из нее собственными глазами. Я не чувствовал пульса на ее шее. Она не дышала.
По крайней мере, мне так кажется. Я не доктор.
Я щурюсь сквозь дождь, пока не вижу вывеску тыквенного поля, заросшую сорняками, а теперь покрытую грязью и дождем. Мои ботинки утопают в грязи с каждым шагом, и кажется, что на преодоление небольшого расстояния до поля уходит полчаса, и когда я наконец добираюсь, я тяжело дышу. Но я не могу остановиться. Я слишком близко.
Я точно знаю, где мы ее похоронили. Иду по полю, переступая через гнилые тыквы, очень похожие на ту, что была у меня на кухне. Я выбрал место прямо у старого курятника. Подхожу ближе, ожидая увидеть неровный холмик земли. Но вижу не это.
Я вижу зияющую дыру в земле, примерно два на шесть футов.
Сердце колотится. Господи, я не хочу умереть от сердечного приступа на этом тыквенном поле в глуши. Я подхожу к могиле, которую мы выкопали две ночи назад, и наклоняюсь вперед, вглядываясь в темноту. Я ожидаю увидеть темно–синюю простыню, в которую было завернуто тело моей жены. Или, может, животные прогрызли ее, и вместо нее на дне ямы лежит ее частично разложившийся труп. Но там нет ничего из этого.
Могила пуста.
Я падаю на колени, утопая в грязи, слезы наворачиваются на глаза. Кроме звука льющегося дождя, тыквенное кладбище безмолвствует. Тишину ничто не нарушает, и единственное произнесенное слово – мой собственный шепот: