Убийца Шута

Хобб Робин

– Я поговорю с Неттл об этом, но не сейчас. В следующий раз когда она приедет к нам в гости, возможно. Мне нужно подумать, как об это рассказать .
– У меня не было никакого намерения рассказывать это Неттл, до того как сам не решу, как лучше поступить. Я рылся в моих мыслях, пытаясь решить, как лучше задать вопрос о том, почему она скрыла свой интеллект и способности к речи, когда она могла это. Она посмотрела на меня, большими голубыми глазами, в ее маленький красной ночнушке падающей на ее туфли. Мой ребенок. Моя маленькая девочка, сонная и с невинным взглядом. Мое сердце наполнилось любовью к ней. Она была моим последней частью Молли, сосуд, который собрал всю любовь Молли и наполнил

ее. Она была странным ребенком, но не ошибкой. Молли всегда умела правильно судить о людях. Я вдруг понял, что, если она сочла нужным доверить свое сердце Пчелке то мне не нужно бояться подражать ей. Я улыбнулся ей.

Ее глаза расширились от удивления. Затем она отвела глаза в сторону от моего взгляда, но в ответ улыбка расцвела на ее лице.

– Я засыпаю, - тихо сказала она.
– Я иду спать. Она посмотрела на затемненную дверь вне круга костра и искусственного освещения. Она расправила маленькие плечи, и лицом посмотрела в темноту.

Я поднял лампу с моего стола. "Я отведу тебя в постель," сказал я ей. Мне вдруг показалось очень странным, что за все девять лет своей жизни, той кто всегда укладывал ее в постель была Молли. Молли приносила ее ко мне, когда я был за книгами или за письменным столом, и я говорил спокойной ночи, и она уносила малышку. Часто Молли ложилась спать без меня, зная, что я бы присоединился к ней, если бы не записывал мои мысли на бумаге. Почему, я вдруг задался вопросом, зачем я впустую провел все те часы, вместо того чтобы провести их с ней? Почему я не пошел к ними, послушать истории перед сном или детскую песню? Не оберегал Молли, пока она не засыпала у меня на руках?

Горе душило меня, так что я не мог говорить. Не говоря ни слова, я последовал за моей дочерью, она повела нас через зал с портретами ее бабушки и дедушки. Мы прошли портреты наших предков, и гобелены, и увскинутые руки. Ее маленькие тапочки на шуршали по большой лестнице, пока мы поднимались на второй этаж. Эти коридоры были холодными, и она обвила ручонками вокруг себя и дрожал пока она шла, лишенная объятий матери.

Она потянулась к дверной ручке, стоя на цыпочках, а затем она открыла комнату освященную только затухающим огнем в очаге. Слуги подготовил ее спальню часов назад. Свечи зажженные для нее уже оплыли.

Я поставил свою лампу на стол возле ее кровати с балдахином и подошел к камину, чтобы снова пробудить для нее огонь. Она тихо стояла, наблюдая за мной. Когда я убедился, что поленья хорошо схватились, я обернулся к ней. Она серьезно кивнула, благодаря меня, затем поднялась на назенькую табуреточку и вскарабкалась на свою высокую кровать. Она уже полностью переросла ту маленькую, что мы сделали для нее. Но эта была все еще сильно больше, чем ей было нужно. Она скинула тапочки и позволила им упасть с краю кровати. Я увидел, как она задрожала, когда залезла между холодными белыми простынями. Она напомнила мне маленького щенка, который пытался найти удобное местечко в большой собачьей будке. Я подошел с боку кровати и хорошенько подоткнул одеяло вокруг нее.

– Она достаточно скоро нагреется, - успокоил я.

– Я знаю.
– Ее голубой взгляд бродил по комнате, и впервые меня поразило, как, должно быть, странно эта комната выглядела для нее. Комната была огромной по сравнению с ней, все такого размера, чтобы было удобно взрослому мужчине. Может ли она даже выглянуть в окно, когда стоит перед ним? Открыть тяжелую кедровую крышку сундука для одеяла? Я вдруг вспомнил свою первую ночь в моей спальне в Баккипском дворце после тех лет, которые я уютно проспал в спальне Баррича на чердаке над конюшнями? В конце концов, гобелены здесь были покрыты цветочками и птичками, а не златоглазыми Элдерлингами, глядящими

сверху на пытающегося уснуть в благоговейном страхе ребенка.все же я видел дюжину изменений, которые нужно было провести в этой комнате, изменения, которые были бы произведены отцом хоть с каплей чуткости годы назад. Меня затопило стыдом. Я чувствовал, что это неправильно оставить ее одну в таком большом и пустом пространстве.

Я стоял над ней в темноте. Я пообещал себе, что исправлюсь. Я потянулся пригладить бледную прядь на ее скуле. Она отвернулась от меня,

– Пожалуйста, не надо, - прошептала она в темноту, смотря в обратную от меня сторону. Это было как ножом по сердцу, удар, который я полностью заслужил. Я отдернул руку назад, не нагнувшись для поцелця, котороый я намеревался ей подарить. Я удержался от вздоха.

– Очень хтрошо. Споконой ночи, Пчелка.

Я забрал лампу и был уже на полпути к двери, когда она робко спросила:

– Можешь оставить гореть одну коротенькую свечку? Мама всегда оставляла мне одну свечу.

Я немедленно понял, что она имеет ввиду. Молли часто зажигала маленькую толстую свечку возле нашей постели, одну, источавшую по комнате аромат, пока она погружалась в сон. Я не могу вспомнить, сколько раз я приходил спать и находил ее глубоко спящей, а последние отблески пламени плясали у основания фитиля. Керамическое блюдце возле Пчелкиной кровати дожидалось такую свечку. Я открыл шкафчик под столиком и нашел ряды и стопки таких свечей. Их сладкие ароматы унесли меня куда-то, будто Молли сама зашла в комнату. Я выбрал лавандовую за ее покой. Я зажег свечка от своей лампы и поставил на место. Я задернул шторы, преставляя, как танцующий свет свечи будет просачиваться сквозь завесу, смягчая освещение внутреннего пространства.

– Доброй ночи, - снова сказал я, поднимая лампу.

Я направился к двери, когда ее шепот мягко достиг меня, словно воздушный пух.

– Мама всегда пела мне песенку.

– Песенку?
– глупо переспросил я.

– Ты ни одной не знаешь, - догадалась она. Я услышал, как она отвернулась от меня.

Я заговорил с занавесом.

– Вообще-то, знаю.
– бестолку, это была "Круг Кроссфаер", которая возникла на рубеже моего сознания, воинственная и трагичная история, абсолютно неподходящая для детской колыбельной. Я подумал о других, которые знал, выученных во ремя взросления мелодиях и рифмах,. "Игрок в яды", перечень смертельных трав. "Точки крови", музыкальный пересказ мест, куда ударить человека, чтобы заставить кровь течь. Судя по всему, это тоже не для колыбельной.

Она снова прошептала:

– Знаешь "двенадцать лечебных трав"?

– Да.
– Баррич научил меня этому, тогща как Леди Пэйшенс вдолбила это в мою голову. Я прочистил горло. Когда в последний раз я пел песню, чтобы мой голос был единственным звучащим? Целую жизнь назад. Я вздохнул и вдруг изменил решение.

– Есть одна песня, которую я выучил, когда был намного младше, чем ты сейчас. Она о лошадях, и это хороший выбор.
– Я прочистил горло снова и нашел ноту.

"Одно белое копытце купил он.

Два белых копытца проверил он.

Три белых копытца обдумал он день.

Четыре белых копытца, отправил он прочь."

Короткое молчание приветствовало мою попытку. И следом,

– Звучит жутковато. Потому что его копытца белые, ты отправил их прочь?

Я улыбнулся в темноту, и вспомнил ответ Баррича.

– Потому что его копыта мягкие. Иногда. Белые копыта могут быть мягче, чем черные копыта. Ты же не захочешь, купить лошадь, копыта которой легко разделяться надвое. Правило это не всегда верно, но это напоминает нам что необходимо проверить копыта лошади когда думаешь о покупке.