Уайатт
Шрифт:
Когда я перестану улыбаться? Кажется, с того самого момента, как Уайатт вручил мне кружку кофе утром, а потом заставил меня кончить у себя на языке, я не переставала улыбаться.
На улице уже почти стемнело, так что прошло несколько часов.
Лицо болит. Я устала.
Но как, чёрт возьми, я вообще собираюсь заснуть, когда я настолько счастлива? Настолько взволнована. И, откровенно говоря, настолько возбуждена.
— Мне нравится, какой ты оптимист. — Я улыбаюсь. — Спасибо тебе, правда, за помощь с подготовкой. Всё было просто
— Значит, миссия выполнена. Жаль, что ты не видела, каким милым был Уайатт, когда попросил меня и твою маму помочь. Он так нервничал. Было видно, как сильно он хочет сделать всё правильно. Между нами говоря, Кэш сказал, что вообще не помнит, чтобы Уайатт когда-то ходил на свидание с девушкой. Ни разу.
У меня сжимается живот. Я кладу руку на него, словно могу как-то это чувство остановить.
— Вау. Даже не знаю, что сказать. Я знала, что у него никогда не было серьёзных отношений, но не представляла, что он даже не встречался ни с кем.
— Не встречался. До тебя. Он хочет быть с тобой, Салли. Надолго. Я это знаю. Ты это знаешь. Мы все это знаем.
Я хочу сказать, что она говорит глупости. Хочу возразить, сказать, что не верю в то, что наши отношения с Уайаттом могут так быстро и так серьёзно развиться.
Но это уже случилось.
И я верю, что Уайатт настроен всерьёз.
Как будто в подтверждение моих мыслей телефон издаёт короткий сигнал. Я отнимаю его от уха и вижу сообщение от Уайатта — он спрашивает, не забыла ли я принять ещё одну таблетку обезболивающего.
Теперь вопрос не в том, нужна ли я ему. А в том, как нам сделать это возможным.
— Я тоже этого хочу.
Я понижаю голос. Внизу, в гостиной, родители смотрят телевизор, но я не хочу, чтобы они случайно что-то услышали. Мне нужно самой во всём разобраться, без их вмешательства. Опустив голову в ладонь, шепчу:
— Что мне делать, Молли?
Молли молчит, обдумывая вопрос.
— Следовать за своим сердцем.
— Моё сердце хочет Уайатта. Это легко. А вот переезд за тысячу километров — это сложно.
— Но ведь это было сложно и до того, как ты начала встречаться с Уайаттом, не так ли?
Я сглатываю, киваю.
— Я люблю Хартсвилл. Люблю свою семью, своих друзей. Мне бы больше всего на свете хотелось остаться.
— Так почему не остаёшься? — мягко спрашивает Молли.
Я фыркаю.
— Если бы всё было так просто.
— А если так просто и есть? Мы с Кэшем нашли выход. Вы с Уайаттом тоже найдёте. Мы, чёрт возьми, в самом центре страны скотоводов. Здесь лошадей на квадратный километр больше, чем людей. Разве твоя работа не связана с лошадьми?
— Связана, да. Но мне нравится вызов. Что-то новое, чего я ещё не пробовала.
Я почти вижу, как Молли кивает.
— Я понимаю. Ты хочешь работу, которая будет бросать тебе вызов, но при этом питать твою душу. Должность в университете Итаки точно бросает вызов…
—
Я впервые проговариваю это вслух.
Боже, благослови Молли. Она умная. Если кто-то и может понять мои амбиции, так это она. Она управляет огромным ранчо и владеет компанией по производству ковбойских сапог. Она знает, что работа должна иметь смысл, чтобы приносить удовольствие. Или, по крайней мере, чтобы её стоило той жертвы, которую приходится приносить.
— Верно. Значит, убираем университет Итаки из уравнения. Ты готова к этому?
Я бросаю взгляд на дверь.
— Мои родители просто взбесятся.
— Они переживут. Особенно когда увидят, насколько счастливой ты станешь в новой работе. А ты сама как себя чувствуешь?
Честно?
— Мне было бы… Боже, таким облегчением, если бы мне не пришлось возвращаться в Нью-Йорк.
— Вот тебе и ответ.
И она права.
Молли абсолютно права.
Мне страшно отказаться от этой работы. Но при этом я уже мысленно набрасываю текст отказного письма — и снова чувствую облегчение.
Разговор с отцом будет нелёгким. Разочаровать наставников и профессоров — это отстой.
Но знаешь, что ещё хуже?
Жить не свою жизнь.
Глубоко внутри я знаю, что жизнь в Итаке мне не подходит. Даже если бы не было Уайатта. Он просто помогает мне яснее увидеть этот выбор.
— Может, это и правда правильный шаг. — Я сама с трудом верю в то, что говорю. — Но что мне делать с работой?
— Мы будем думать. Говорить с кем только можно в радиусе ста километров. Что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем, разве не так?
Она говорит о той маленькой семье, что мы создали на ранчо — о том, что, будь то ад или потоп, Лак, Риверс и Пауэлл всегда находят решение и делают так, чтобы всё работало.
В груди становится тепло от мысли, что они поддерживают меня.
Отец и мои профессора простят меня.
Но я никогда не смогу себя простить, если не попробую следовать за тем, чего действительно хочу.
А я хочу остаться в Техасе. Хочу быть с Уайаттом. И хочу найти работу ветеринарного хирурга, которая не заставит меня жертвовать своим счастьем.
— Да, мы всегда что-нибудь придумываем, — говорю я.
В голосе Молли слышится улыбка.
— Верь в лучшее.
Я забираюсь в постель в половине восьмого. Не то чтобы это было слишком рано по меркам ранчо, но после вчерашнего позднего отбоя я чувствую себя так, будто снова в третьем классе, когда мама с папой укладывали меня спать, пока на улице ещё светло.
Я вымотана. Глаза едва держатся открытыми, пока я читаю книгу. Но когда в четверть девятого выключаю свет, уснуть не могу. В основном потому, что думаю о том, чем бы сейчас занималась, если бы оказалась не в своей постели, а в постели Уайатта.