Уайатт
Шрифт:
Я смеюсь, когда он обходит кровать и протягивает мне руку. Беру её, и он вытягивает меня из постели.
— О да. Думаю об этом каждый раз, когда смотрю на тебя.
— А ты — воплощение этого, когда работаешь, — говорит он, обхватывая меня за зад. — Так что оставь немного сил для меня, когда всё закончится, потому что, чую, мне потом будет очень жарко.
— Думаю, я справлюсь.
Мы одеваемся и выходим за пять минут. Уже на грунтовке, ведущей от ранчо Лаки Ривер к шоссе 21, Уайатт протягивает мне стеклянную бутылку «Кока-Колы».
—
Я улыбаюсь, открываю бардачок и нахожу там старую латунную открывалку — мы пользуемся ею с… Боже, даже ещё до того, как начали мешать Колу с Джеком.
— Спасибо, красавчик.
— Всегда пожалуйста, Солнце.
Я бросаю на него взгляды во время поездки. На нём бейсболка, надетая козырьком назад, и джинсовая куртка с меховой подкладкой. Его кадык плавно двигается, когда он пьёт.
Я люблю этого мужчину. Люблю, что он сейчас рядом. Я всё время представляю нас вот так. Не вот это ночное пробуждение, конечно — это ужасно. Но саму идею, что мы можем работать вместе.
Надо только понять, чем именно я хочу заниматься.
— Что? — спрашивает Уайатт, поймав мой взгляд.
Я качаю головой.
— Просто люблю смотреть на тебя.
— Большинство людей любят.
Закатываю глаза, улыбаюсь и шлёпаю его по плечу.
— Зря я тебя похвалила. Твоё эго явно не нуждается в подпитке.
— Может, и не нуждается, но я точно не против, — ухмыляется он, убирая пустую бутылку в подстаканник между нами. — Ты в порядке?
Господи, как же я ненавижу, что он так легко чувствует мои настроения. Что он замечает. Что заботится.
И как же я это люблю. Люблю всё в нём. А то, что у нас нет чёткого плана на будущее, разрывает меня изнутри.
— У нас ведь всё будет хорошо, да?
Грудь Уайатта мощно поднимается на вдохе. Он меняет руки на руле и кладёт правую ладонь мне на ногу. Этот жест уже стал привычным — он делает так часто в последнее время. Но сердце всё равно замирает, как в тот самый первый раз.
— У нас всё будет хорошо, Сал.
Запах гари доносится до нас ещё до того, как мы сворачиваем к ранчо Уоллесов. Уайатт хмурится, направляя грузовик к конюшне. Света нет, несколько окон выбиты.
Повсюду люди, с фонариками и телефонами в руках.
Мы с Уайаттом выскакиваем из машины. Он тут же находит Бека, который объясняет, что случилось. Оказалось, пожар начался из-за неисправной проводки в одном из стойл. Персоналу удалось быстро потушить огонь, но амбар серьёзно пострадал.
Отдельная мысль: приятно видеть, что их с Беком вечное соперничество наконец-то сошло на нет. Как и полагается ковбоям, они молча договорились, что сейчас не время для обид и неловкости. Работа на ранчо всегда важнее.
Папа уже здесь. Он стоит у входа в амбар вместе с Авой и Вэнсом.
— Каркас цел, — кивает он в сторону здания. — Но внутри повреждений полно.
Ава кивает.
— К счастью, всех животных успели вывести.
— Мы за вами, — кивает Уайатт.
Мы снова садимся в машину, и небольшой колонной, вместе с папой и Авой, двигаемся через ночную тишину.
Арена огромная — и невероятно впечатляющая. Когда я спрыгиваю с подножки грузовика, в нос ударяет запах свежего дерева и краски. Я бывала на родео не раз и всегда восхищалась бочковыми наездницами, которых там видела. Судя по всему, Уоллесы серьёзно вложились в свою программу, раз построили такое тренировочное сооружение.
Уайатт без слов берётся помогать мне и папе выгружать оборудование из кузова.
Встречаться с ковбоем — одни плюсы, думаю я, надевая налобный фонарик и заходя в просторное полутёмное помещение. Особенно с таким умным и опытным, как Уайатт. Мне не нужно говорить ему, чтобы он взял портативный рентген. Не нужно напоминать, что приближаться к испуганным раненым животным надо бесшумно.
Ава кивает на стойло слева.
— Этот бедняга не может опереться на переднюю ногу. А у того, — она показывает на следующее стойло, — похоже, проблема с задней левой.
Я закидываю стетоскоп на шею.
— Кто-нибудь видел, что случилось?
— Нет, но можно догадаться. Они запаниковали, и этих двоих затоптали.
— Ожоги есть?
— Я не заметила.
Живот сжимается от тревоги. Я встречаюсь взглядом с Уайаттом.
Он первым подходит к пострадавшему жеребцу. Это не грубость — он просто хочет убедиться, что меня тоже не затопчет раненое, напуганное животное размером с машину.
— Привет, дружище, — голос Уайатта низкий и мягкий.
Конь потрясающий — его чёрная, гладкая шерсть переливается в свете ламп. Но частое, судорожное дыхание выдаёт, насколько ему больно.
— Мы только помочь пришли. Болит, да? Всё будет хорошо.
Уайатт двигается медленно, подняв руки. Он тянется к лошади, но та тут же шарахается назад, дико вращая глазами.
Но мой ковбой просто так не сдастся.
— Ты в лучших руках, приятель. Самый лучший хирург здесь, чтобы позаботиться о тебе. Вот так. Тебе станет намного легче, как только она тебе поможет.
Он медленно, осторожно гладит коня по спине, и понемногу тот успокаивается.
А я... я просто разрываюсь изнутри. От тревоги за лошадь. От восторга перед Уайаттом.
От счастья, что занимаюсь любимым делом рядом с любимым человеком.
Я принадлежу этому месту. Глубоко внутри я всегда это знала, но мечты отца заслоняли моё желание вернуться в Техас и устроить здесь свою жизнь.
Через несколько минут Уайатт уже буквально кормит жеребёнка с рук. Потому что, опять же, Уайатт — настоящий ковбой и, выходя из дома, сообразил набить карманы куртки яблоками.
Поглаживая лошадь по морде, он бросает мне взгляд через плечо.
— Думаю, он готов, доктор Пауэлл.