Уайатт
Шрифт:
Сейчас он показывает её мне, и мне хочется только одного — протянуться через вездеход и поцеловать его до одури.
— Значит, это фальшивое свидание. — Я заправляю прядь волос за ухо.
Уайатт смотрит в лобовое стекло. Ветер подхватывает выбившуюся тёмно-русую прядь и убирает её с его нахмуренного лба.
— Фальшивое свидание.
— Начало в семь, кажется. Я могу заехать за тобой в шесть…
— Не-е-ет, Солнце. Это не так работает. — В его глазах снова появляется игривый, самоуверенный блеск. — Если ты идёшь на свидание со мной, ты не садишься
Если бы он только говорил это буквально.
Я уже достаточно навеселе, чтобы улыбнуться и сказать:
— Мне нравится, как это звучит.
— Я покажу тебе, что такое веселье. Каким оно должно быть. — Он наклоняется вперёд, закручивает крышку на термосе и одаривает меня ослепительной улыбкой. — Чёрт, тебе лучше надеяться, что я не испорчу тебя для всех остальных, Сал, потому что в этом деле я чертовски хорош.
Именно этого я и боюсь.
Глава 7
Уайатт
Никаких преград
Подняв глаза от карт, я всматриваюсь сквозь пелену сигарного дыма в Кольта Уоллеса.
Он сидит напротив меня за большим круглым столом в подвале Рэттлера. Между его зубами зажата сигара. Рядом с локтем стоит стакан односолодового бурбона безо льда. Техасская кепка рейнджера надвинута так низко, что мне приходится напрягать зрение, чтобы разглядеть его глаза.
С виду — обычный ковбой, как и все остальные за этим столом. А если приглядеться, можно принять его за брата-близнеца Бека, настолько они похожи.
Что такого есть в Уоллесах, что привлекло внимание Салли? Ковбои никогда не были в её вкусе.
Хотя… Она ведь редко бывала в Хартсвилле. Может, просто не имела возможности развлечься здесь, в родном городе.
Я моргаю, когда Сойер прочищает горло рядом. Его взгляд скользит по моим картам — они так ослабли в моей руке, что вот-вот откроются для всех восьми игроков нашей еженедельной покерной игры, которую я, ничего себе, уже пять лет как провожу в этом подвале.
Разговор с Салли сегодня полностью выбил меня из колеи.
Та часть меня, которая не готова признаться в своих чувствах, завидует — пусть даже не конкретному человеку, а просто тому, что она выбрала кого-то другого. Ещё во мне клокочет злость. И боль. Больно осознавать, что она даже не рассматривает меня для настоящего свидания. Её намёк на то, что я «король случайного, бессмысленного секса», был не просто обидным.
Но, если быть честным, я никогда не пытался убедить кого-то в обратном. И в этом не её вина. Салли не знает, что все эти мимолётные интрижки и поцелуи на танцполе оставляют меня всё более опустошённым и одиноким. Какой, к чёрту, я имею право говорить ей, что никто не заслуживает одиночества, если сам не делаю ровным счётом ничего, чтобы это исправить? Может, глубоко внутри я даже считаю, что заслужил это одиночество.
В конечном счёте, не Салли виновата в том, что
Правда в том, что я бы позволил ей пользоваться мной, пока от меня ничего бы не осталось.
А ещё мне больно слышать, как она говорит, что не чувствует себя уверенно рядом с мужчинами. Кто, чёрт возьми, довёл её до такого? Как она может не понимать, насколько она потрясающая? Насколько умная, остроумная, сексуальная? Она заслуживает того, чтобы хорошо проводить время, как и все.
И если мне придётся напомнить ей, как это делается…
Что ж, я сделаю это.
У меня нет выбора, когда дело касается Салли Пауэлл. Если она несчастна, я переверну весь мир, чтобы ей стало легче.
Я сделаю всё, чтобы она поняла, что идеальна такая, какая есть.
А потом отпущу её. Как уже сделал это двенадцать лет назад.
Я медленно, без спешки вдыхаю через нос. Крепче сжимаю карты в руке, затем лениво опускаю локти на стол, будто у меня не паршивая комбинация, которая может лишить меня четырёх сотен долларов, уже лежащих в банке.
Мне достаются плохие карты так же часто, как и любому другому. Но я научился сам создавать свою удачу.
— Притворяйся, пока не получится по-настоящему, — любил говорить отец.
Именно он научил меня играть в техасский холдем. Сначала это был просто способ занять меня и моих братьев, когда на улице было слишком мокро или холодно.
После его смерти я настоял, чтобы мы продолжали играть — как способ сохранить его память. Когда мы с братьями жили в домике на Лаки Ранч, к нам после ужина присоединялись Джон Би и Гаррет, и мы играли до тех пор, пока не начинали засыпать прямо за столом.
Я выигрывал. Часто. Не потому, что был особенно умелым игроком, а потому что был — и остаюсь — превосходным лжецом. Моему покерфейсу нет равных.
Когда мы начали играть на деньги, сначала на копейки, потом на мелкие купюры, я постепенно сколотил небольшой капитал. Мне нравились эти деньги, так что, когда несколько лет назад моя старая подруга Таллула стала хозяйкой Рэттлера, я предложил ей устроить в подвале не совсем легальную покерную игру по средам.
Место не роскошное, конечно. Но кирпичные стены и приглушённый свет придают ему атмосферу подпольного бара, а алкоголь бесплатный — за выпивку плачу я, так что все пьют лучшее, что есть. И, что немаловажно, я обычно ухожу домой с пачкой сотенных в кармане.
Можно сказать, среда — мой любимый день недели.
То есть была. До тех пор, пока Салли не закончила ординатуру и не вернулась в город. Теперь я жду встречи с ней больше, чем чего-либо ещё.
Знакомая боль сжимает грудь, пока я наблюдаю, как игроки один за другим сбрасывают карты. Уверен, у них комбинации лучше, чем у меня. Но пока я расслаблен, шучу, веду себя непринуждённо, я останусь последним, кто не вышел из игры.
В конце концов, за столом остаёмся только я, Сойер и Колт. Я чувствую, как Кольт пристально смотрит на меня из-под козырька.