У брата бывшего. В постели. Навсегда
Шрифт:
— Ваня! Ты с ума сошел вообще? Как ты можешь держать эту женщину у себя на вилле! Она же невестка твоя, жена твоего брата! Как ты можешь делать такую бесстыдную вещь! Выгони ее сейчас же, прямо сейчас!
Брови Вани сходятся на переносице, голос холодный, как лед на вершине горы:
— Она уже развелась с Алексеем, больше не невестка. Я с Соней не на одну ночь — я ждал ее восемь лет.
— Восемь лет? Ты что за чушь несешь, черт возьми! — голос старушки сразу подскакивает вверх, дрожит так, что слова разваливаются. — Ты действительно восемь лет ее ждал? Она же законно вышла
— Это проблемы Алексея, не наши. — Рука Вани медленно сжимает мою талию все крепче, так что я чувствую, как он хочет вдавить меня в себя. — Тогда Алексей сам на ней женился, а после свадьбы каждый день не ночевал дома, гулял с другими женщинами — вот и получил такой результат. Мама, я уже решил. Я не брошу Соню. Примешь ты или нет — я сделаю по-своему.
— Хорошо! Очень хорошо! — старушка дрожит от гнева. — Если ты сегодня не выгонишь ее — больше не зови меня мамой! Я такого сына не родила!
Трубка щелкает и отключается. Гудок висит в тишине гостиной, такой громкий, как удар сердца.
Я тихонько убираю его руку, отхожу на шаг назад. Пол холодный, холод проходит прямо через подошвы туфель. Слезы бегут по подбородку, падают на юбку — расплываются мокрым пятном:
— Вот видишь, я же говорила. Даже твоя мама против, все будут против. Мы не должны были начинать это.
— Что значит "не должны были начинать"? — Ваня сразу делает шаг вперед, снова притягивает меня к себе, так крепко, что я не могу вырваться. Запах кедра обволакивает меня вместе с его теплом: — Я люблю тебя, ты любишь меня — где тут ошибка? Ошибка в Алексее, ошибка в тех, кто языки точит. Не в нас.
Я прижимаюсь к его груди, слышу, как часто бьется его сердце, удары прямо в мою грудь, от этого больно:
— Но из-за меня ты поссорился с мамой, разорвал все отношения с братом, весь мир будет тебя ругать. Стоит оно того? А вдруг я действительно, как говорит Алексей, пришла сюда только за виллой, за деньгами — ты не пожалеешь?
Я сама не знаю, почему спрашиваю это. Но в груди так тревожно — словно я вишу над пропастью, ветер качает меня. У меня ничего не осталось, только он. Я боюсь, что даже он в конце концов будет меня подозревать.
Ваня берет мой подбородок, заставляет поднять голову. В его зрачках я отражаюсь целиком, до последней капли, глаза покраснели от волнения, каждое слово падает прямо в сердце:
— Соня, посмотри на меня. Я живу тридцать лет, никогда не делал ничего, о чем бы пожалел. А с тобой — и подавно. Эта вилла, мои деньги, все что есть — хочешь, все бери. Я даже глазом не моргну. Мне нужна только ты. Только чтобы ты была рядом. Больше мне ничего не надо.
Он наклоняется и целует меня — в этом поцелуе вся сила, что он копил восемь лет. Не мягкая нежность, а отчаянная решимость: или все, или ничего. Когда кончик языка касается уголка моих губ, я чувствую вкус слез — солоноватый, горячий. Восемь лет мы сдерживали себя, весь мир против нас, все давление легло на его плечи, он ни слова не сказал, все нес сам, только мне дал свою спину — крепкую, надежную. Я обнимаю его за шею, плачу и отвечаю на поцелуй, слезы смешиваются с поцелуем — и сладко, и больно, но даже так, я знаю: оно того стоит. Даже если весь мир будет меня ругать — если я могу его обнять, уже стоит.
Телефон снова вибрирует. Звонит сестра Вани. Он скользит взглядом по экрану, сразу сбрасывает вызов, включает режим полета, бросает телефон
— Сегодня никого не ждем. Только мы двое. Побудем вдвоем. — Он наклоняется, чуть прикусывает мою мочку уха, голос низкий, теплый, аж мурашки бегут по коже.
Он поднимает меня на руки и несет на второй этаж. Лестница покрыта толстым ковром, шагов не слышно совсем, только его дыхание касается моей шеи — каждый выдох горячий, жжет кожу. Точно так же, как вчера ночью, когда ливень пробил шину моей машины, и он нес меня сюда — шаги твердые, тяжелые, но сегодня у меня в душе все смешалось в комок, как скомканная бумага, никак не разгладить. Я обнимаю его за шею, кончиком пальца провожу по напряженной линии подбородка, тихо спрашиваю:
— Ты правда не сердишься на меня? Если бы в тот день у меня не лопнула шина, я бы не пришла сюда — ничего бы этого не было.
Он толкает дверь спальни, теплый желтый свет разливается по комнате. Он укладывает меня на кровать, опирается рукой и наклоняется надо мной, уголки губ чуть приподняты, глаза светятся, как после дождя:
— Я ждал этого дня восемь лет. Ты пришла — я счастью не рад, как могу сердиться?
Кончик его пальца скользит вниз по вырезу платья, тихо касается кожи. У него на пальце мозоли от работы, от этого по всему телу пробегает зуд — я быстро хватаю его руку, поднимаю глаза и смотрю на него, голос дрожит:
— Я боюсь… боюсь, что мама никогда не простит тебя, что в конце концов ты останешься один против всех, и все это из-за меня.
Он наклоняется ближе, дыхание щекочет ухо:
— Рано или поздно они примут. А если не примут — у меня есть ты, у тебя есть я. Мы вдвоем — это больше всего на свете.
Он целует меня в бок шеи, чуть прикусывает — я сразу размякло, пальцы сами путаются в его темных волосах, обнимаю его плечи. И тут внизу щелкает замок входной двери! Звук такой четкий, прямо до второго этажа доходит — а мы ведь точно закрывали дверь на замок!
Я сразу напряглась, толкаю Ваню, задерживаю дыхание и слушаю: внизу слышны шаги каблуков по деревяному полу — тук-тук-тук — останавливаются посередине гостиной, а потом раздается плачевный крик старушки:
— Ваня! Соня! Спускайтесь! Мама на колени встала перед вами, прошу вас — расстаньтесь!
Это мама Вани. Она доехала до самой виллы в горах! И у нее есть свой ключ!
Я сразу подскочила с кровати — рука, что натягивает свитер, дрожит так, что никак не могу просунуть рукав в горловину. Я никогда не думала, что она приедет сюда, прямо к порогу, чтобы заставить меня уйти.
Ваня кладет руку на мои руки, лицо темное, как туча перед дождем:
— Ты оставайся наверху, я спущусь сам, поговорю с ней. Тебе не обязательно выходить.
— Нет, — я хватаю его за руку, ногти впиваюсь в ткань рубашки. — Это твоя мама. Нечестно мне прятаться. Я пойду с тобой, сама с ней поговорю.
Мы идем вниз по лестнице. Солнце из окна на повороте падает прямо на мои кончики ног, я смотрю на его широкую спину, сердце бьется так, что готово выпрыгнуть из груди. В гостиной старушка стоит посередине ковра, волосы растрепаны, глаза опухли от слез, как два персика. Увидев меня, она не говорит ни слова — и сразу падает на колени. Колени ударяются о деревянный пол, глухой стук прямо в сердце — я испуганно делаю шаг вперед, хочу поднять ее: