У брата бывшего. В постели. Навсегда

Серова Ираида

Ваня лишь усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого проклятия. Он обернулся к Соне, и на мгновение в его глазах вспыхнула такая неистовая, обжигающая нежность, что у неё перехватило дыхание.

— Закрой глаза, — прошептал он, коснувшись своими горячими губами её лба. Его пальцы, грубые и мозолистые, на секунду задержались на её щеке, оставляя на коже ощущение почти физического ожога.

В следующую секунду он выбил ногой дверь на террасу и открыл огонь.

Бой был коротким, но яростным. Ваня двигался с грацией хищника, для которого эта бойня была привычной стихией. Он не просто стрелял — он танцевал

со смертью. Соня, запертая в комнате, слышала крики, звон разбитого стекла и тяжелые шаги.

Внезапно стена в коридоре содрогнулась от взрыва. Дым и пыль заполнили помещение. Соня закашлялась, пытаясь разглядеть хоть что-то. В проломе показался Алексей. Он выглядел безумным.

— Вот ты и попалась, моя дорогая «королева рудников», — он направил пистолет на Соню. — Твой «герой» занят на улице. Теперь ты пойдешь со мной.

— Только через мой труп, — раздался за его спиной ледяной голос.

Алексей не успел обернуться. Ваня, весь в пыли и чужой крови, возник из дыма, словно демон мести. Он набросился на предателя с голыми руками. Это была не драка — это была казнь. Ваня наносил удары такой силы, что было слышно, как ломаются кости.

Но Алексей был не один. Из тени за его спиной показался еще один боец и вскинул винтовку.

— Ваня, сзади! — закричала Соня.

Ваня среагировал мгновенно, но не для того, чтобы спастись самому. Он рванулся вперед, закрывая Соню своим телом. Глухой звук попадания пули в плоть заставил сердце Сони остановиться.

Ваня вздрогнул, его лицо на миг побелело, но он не упал. Рыча от боли и ярости, он выстрелил через плечо, снимая стрелка. Затем он схватил Алексея за горло и прижал к стене. Его пальцы сжимались, пока лицо предателя не стало багровым.

— Ты... посмел... прийти в мой дом... — прохрипел Ваня, и в его глазах в этот момент не было ничего человеческого. — Посмел угрожать моей семье.

Он швырнул обмякшее тело Алексея в сторону и обернулся к Соне. Из раны на его плече быстро расплывалось темное пятно, пропитывая дорогую ткань рубашки.

— Ты ранен! — Соня бросилась к нему, пытаясь поддержать его мощное, ставшее внезапно тяжелым тело.

Ваня тяжело прислонился к косяку, его дыхание было рваным и жарким. Несмотря на боль, он нашел в себе силы улыбнуться. Он протянул руку и нежно заправил выбившуюся прядь её волос за ухо.

— Это всего лишь... царапина, — он жадно впился взглядом в её лицо, словно проверяя, всё ли с ней в порядке. — Пока я дышу... никто не коснется тебя. Слышишь?

Он притянул её к себе, и Соня почувствовала запах пороха, крови и его неповторимый, сводящий с ума аромат мускуса и сигар. В этом объятии, полном боли и триумфа, она поняла: их враги только что совершили самую большую ошибку в своей жизни. Они заставили зверя по-настоящему разъяриться.

За окном послышался вой полицейских сирен. Михаил со своими людьми наконец подавил сопротивление. Но Соня видела только Ваню. Он медленно опустился на пол, увлекая её за собой.

— Соня... — прошептал он, его голос становился всё слабее. — Обещай мне...

— Ш-ш-ш, ничего не говори, — она прижала его голову к своей груди, чувствуя, как его горячая кровь пачкает её платье. — Мы со всем справимся. Вместе.

Но когда она посмотрела на Алексея, тот, несмотря на побои, ухмылялся.

— Вы думаете... это всё? — прохрипел

он, прежде чем потерять сознание. — Виктор... он уже... на колокольне...

Соня замерла. Часы на стене начали бить полночь, и каждый удар отдавался в её голове, как предвестник новой, еще более страшной катастрофы.

Глава 65: Тень на колокольне, предсмертный вальс

Полночь в Москве дышала холодом, который, казалось, пробирался под самую кожу, замораживая саму душу. Руины старой колокольни в этой призрачной мгле выглядели как скелет вспоротого гигантского зверя, чьи каменные ребра бессмысленно вонзались в черное, беззвездное небо. Осколки битого кирпича и пепел хрустели под ногами, словно кости прошлых надежд.

Ваня (Ваня) шел сквозь этот мрак, и каждый его шаг был пропитан тяжелой, почти осязаемой угрозой. Его длинное черное пальто развевалось на ледяном ветру, подобно разорванному боевому знамени. Одной рукой он стальной хваткой прижимал к своему боку Соню (Соня) — её хрупкое тело била крупная дрожь, а лицо было бледнее самой луны. Другая его рука, затянутая в кожаную перчатку, не снималась с рукояти пистолета, скрытого в кобуре.

— Виктор! Выходи, трусливая мразь! — голос Вани прогремел над руинами, низкий, хриплый и вибрирующий от такой ярости, что, казалось, сам воздух вокруг них начал трещать.

— Хе-хе-хе… К чему такая спешка, мой дорогой младший брат? Разве мы не должны насладиться моментом нашего воссоединения? — раздался в ответ издевательский голос, доносящийся откуда-то сверху.

На самой вершине уцелевшей секции колокольни, у обломанной колонны, медленно проявился силуэт. Это был Виктор. В неверном свете прожекторов его лицо выглядело как маска из ночного кошмара: половина его кожи была изуродована багровыми, узловатыми ожогами — память о том самом взрыве, который должен был отправить его в ад. В его пальцах зловеще мерцал красный огонек пульта — детонатор, способный в одну секунду превратить тысячи жизней на рудниках в пыль.

Соня впилась ногтями в твердые, как камень, мышцы предплечья Вани. Её разорванное шелковое платье едва прикрывало тело, выставляя на мороз её изящные плечи. Но её взгляд был прикован не к пульту, а к маленькой стеклянной пробирке с фиолетовой жидкостью, которую Виктор крутил в другой руке. «Поцелуй льда». Единственный шанс спасти их сына.

— Отдай мне ребенка, Виктор… — её голос сорвался на шепот, полный материнского отчаяния и неистовой силы.

Виктор осклабился, и это движение заставило шрамы на его лице дернуться. Его взгляд, скользкий и липкий, прошелся по обнаженной ключице Сони, вызывая у неё приступ тошноты.

— Ты всё еще так же прекрасна, Сонечка. Даже в лохмотьях, — он резко дернул Соню на себя, заставляя её упасть на колени прямо на острые камни и битое стекло.

— На колени, Ваня! — взревел Виктор, приставив холодное дуло пистолета к виску Сони. — Я хочу видеть, как гордость великого Ивана Лебедева ломается прямо здесь, в грязи! Сделай это, как восемь лет назад, когда ты умолял меня пощадить её! Стань псом, который лижет мои сапоги!

Дыхание Вани стало тяжелым и прерывистым. В его глазах, обычно холодных, как сибирская сталь, вспыхнуло первобытное, разрушительное безумие. Он видел кровь, проступающую на коленях Сони, видел её страх и её боль.