Тяжёлая вода
Шрифт:
Джаг вынужден был переменить мнение о нем, потому что он назвал уже больше звезд, чем помнил он сам. Но небо — одно, а море — другое…
— А Муйянка на севере или на юге от Гран-Эксито?
Соловей, доказывая, что прозвище получил не зря, заливисто расхохотался.
— Муйянка расположена в Малой Цепи, а Гран-Эксито, что на острове Сангранова, — в Дальней. Само собой, Муйянка севернее. Если быть точным, то северо-западнее. Если мне не изменяет память, то аж на целых тысячу двести миль.
Таверна одобрительно загудела. Джаг мысленно взял все свои злословия назад. Соловей знал много и прочно. Уже по этому короткому
— Бери Соловья, Джаг! — выкрикивали в толпе. — Если не дурак, бери сразу! Сопьется ведь!
— Миссир Марна! Будь добра, запиши миссира Соловья в нашу команду.
Дальше дело пошло споро, и Джаг был особо доволен, наблюдая злую харю Улькаира. Тот, глянув на Джага самым мерзейшим взглядом, встал и со своими людьми покинул таверну.
Джаг стоял подле Марны, что сидела за записной книгой.
— Как тебя зовут?
— Я — Атаульф Тяжелый. А со мной — мои парни, пятнадцать носов. Пятнадцать топоров в твою команду, капитан Джаг.
Джаг оглядел подошедший народ. Суровые, обветренные, гнусные морды, волосы серые, как пепел — что на голове, что в бровях, что в усах и бороде. Эти люди, как он понял, были йорсами, людьми из народов далекого дикого севера, что до сих пор плавали по морям на малых судах под одним парусом, как тысячу лет назад. Каким лихом их занесло на острова Цепей — он не знал, но знал зато, что раз уж добрались сюда, то моряки достойные, а слухи гласили, что йорсы — превосходные бойцы и разбойники.
— Вы мне как раз. Дуйте на Козла и приступайте к работе.
Следующим был мулат. Не такой черный, как негры Джага, но определенно больше черный, чем белый. У него была бурная копна черных волос, падающих далеко за плечи и очень странное лицо: помятое и поломанное, но квадратное, правильное, не круглое, как у негров. Создавалось такое впечатление, словно белого человека взяли и покрасили черным. И сочетание такое выглядело жутковато. Да вообще, этот тип нагонял своим видом жути. Из каких мрачных мест мира могло появиться такое ни на что не похожее чудовище, Джаг не мог даже предположить. Мулат носил безрукавку на голое тело и пару коротких мечей. За ним стояло девять человек самых разных цветов кожи. Все при оружии.
— Вы, ребята, скажу сразу, мне подходите. Как тебя звать?
— Меня звать Кужип! — сказал он, проговаривая по одному слову.
Джаг посмотрел в книгу, которую писала Марна.
— Эй, почему так записала? — спросил Джаг. — Он же сказал, Кужип, а не Кжип. А ну, исправь…
— А тебя звать — Дужаг! — продолжил мулат, так же проговаривая по одному слову, — я про тебя слыхал!
— Да-а… — протянул Джаг, смекая, в чем дело, и наклонился к Марне. — Исправь обратно.
На этом банды кончились, и люди стали подходить по одному, сами за себя. Джаг назначил Мубасу и Сурбаллу в помощь Марне, а сам отошел — в горле слегка пересохло.
Подойдя к стойке, Джаг заказал грога — ром пить он опасался, как бы снова не впасть в буйство. Хотя, он чуял, что попить в удовольствие ему не удастся: голова была занята другим, мучили всякие разные мысли, да и не хотелось ему как в прошлый раз…
Пригубив грога, Джаг почувствовал, что его кто-то сверлит взглядом.
Далеко, у стены, один за столом, сидел сангрит в шляпе. При взгляде Джага он убрал глаза, словно совсем даже на него не смотрел. Из-за такого, между делом вспомнил Джаг, в тавернах обычно и вспыхивают драки: ты на меня не так посмотрел — я вообще на тебя не смотрел. И вот докажи, что не смотрел.
Но Джаг не собирался чинить неугодства, во всяком случае, на трезвую голову и на собственном мероприятии.
Он встал и неторопливо направился к столику сангрита со своей кружкой.
— Хола, — весело сказал он, не спрашивая разрешения уселся напротив идальго. — Эртинквеча?
— Не изгаляйся, — отозвался сангрит. — Я знаю по-авантийски.
Джаг пропустил дерзость мимо ушей, хотя делать так не привык, и заводился обычно с полоборота. Но теперь он чувствовал, что в этом хмуром и высокомерном типе есть кое-что, ради чего можно и повременить с дракой. Джаг решил зайти сразу с козырей:
— Почему не идешь записываться ко мне в команду?
Ответ идальго был более чем неожиданным:
— Плохой матрос тот, кто был капитаном.
Джаг хмыкнул и откинулся на спинку стула. Интересный поворот:
— Так ты, стало быть, капитаном был? И на каком корабле?
Идальго молчал. Ну что ж, подумал Джаг, молчание — золото.
— И как же ты стал капитаном? Службой сангритской короне?
— Наоборот.
Если Соловей казался Джагу дворянином по крови, то этот явно был идальго по духу. Говорил очень мало, словно не считал нужным объясняться перед рожденными в дерьме. И даже безблагодатная жизнь одинокого скитальца не выбила из него эту высокомерную дурь. Таковы они, сангриты, подумал Джаг. Хоть сами последний хер без соли доедают, но напыщенность свою хранят строже, чем знатная девка свою драгоценность, что между ног находится.
Впрочем, ответ сангрита тоже о многом говорил.
— Ага, значит, прославился деяниями неугодными? Тогда, повторю вопрос — чего в команду не идешь? Я же вижу, ты из другого теста. И меч держал, и лиха видал. Самое место тебе в море, а не на суше, не в этой провонявшей таверне.
— А я повторю ответ, — сказал, словно выплюнул, идальго.
Джаг лишь усмехнулся.
И откуда во мне вдруг столько самообладания, только и подивился он. Не иначе как блажь напала. А не то валяться бы этому хмырю сейчас снаружи, в грязи, крепкого кулака за разговоры свои отведавши.
Но сказал вместо этого следующее:
— Ты подумай, идальго. Хорошенько подумай. Мне на корабле пригодится толковый моряк. А то, что капитаном был — ну что ж с того. Коль ты истинный капитан, то должен понимать, что сидением в этом хлеву корабль свой с командой не вернешь. Зато сам в море можешь вернуться — в моей команде, на Козле. А? Подумай, идальго. Подумай.
Джаг встал из-за стола, забрал свою кружку и направился прочь от сангрита.
Ему надо подумать. Если надумает верно, то хорошо. Если не надумает — силком на борт не потащу. Невольники мне в команде ни к чему. Кинув взгляд на Марну, Джаг отметил, что все у нее идет как надо: она спрашивала людей, что они умеют, долго ли были в море, Сурбалла и Мубаса время от времени вворачивали свои вопросы. Но не свирепствовали и обычно человека принимали, о чем свидетельствовала очередная запись Марны в книге.