Ты меня предала
Шрифт:
Я до сих пор помню, как трахал её на столе кухни. Как толкался членом в нежный рот. И умирал блять от любви. Губительной и ядовитой любви, как я полагал тогда. Я думал, что смогу сделать её грязной, кончив ей в рот. Нихуя. Ни-ху-я.
Она оставалась для меня самой чистой. Оставалась и остаётся.
Неделю бухал, не просыхая, когда она покинула мой дом. Когда ушла с гордо поднятой головой на дрожащих ногах. Я потом сидел у монитора и раз за разом смотрел на то, как она, зажимая руками рот, рыдала в коридоре.
Маленькая. Хрупкая.
Усмехался, полагая, что она играла на камеру. Презирал себя за слабость.
«Он идёт, Захар Юрьевич», — читаю сообщение, отправленное ровно в тот день и минуту, когда я зашёл в больницу для того, чтобы поговорить с Верой.
Я просох. Понял, что готов её простить. Понял, что нихуя у меня без неё не получается. Что я крупно увяз в этой женщине.
Я был готов простить ей всё. Даже предательство.
Но увидел тщательно разыгранное представление, которое заставило красную пелену встать перед глазами.
Осёл.
Рядом с моей женщиной мозги перестают работать. Рядом с ней я превращаюсь в мальчишку, думающего лишь членом. Рядом с ней я испытываю слишком много эмоций, о существовании которых не подозревал.
Сука.
Это до ужаса смешно.
Сижу и оправдываю самого себя. Моя женщина потеряла ребёнка. Нашего ребёнка. Когда мне сообщили об этом в больнице, я думал, что сдох. Что меня толчком в грудную клетку отправили в самое пекло ада. Второй раз я теряю ребёнка. Только в этот раз, больнее. Потому что ребёнок от любимой женщины. От моей женщины.
Глеб приходит в себя. Поднимает голову и скулит, когда видит телефон в моих руках.
— Занятно, Глеб. Знаешь, самое хуёвое во всём этом, что я относился к тебе, как к брату, — с горечью говорю я. — Ты, мразь, плакался, как хуёво тебе живётся.
— Мне нужны были деньги, — орёт отчаянно. — Я всё проиграл в казино! Диана сказала, что если я не верну все деньги, отложенные на квартиру, уйдёт! Я… Алексей Дмитриевич, мне не оставили выбора. Я должен был…
— Как я должен тебя сейчас убить? — спокойно интересуюсь, доставая из кармана пачку сигарет.
— Нет, молю Вас. Пожалуйста! Я всё сделаю, что Вы попросите.
— Ты убил моего ребёнка, — зажимаю между губами сигарету, подношу зажигалку, втягиваю дым.
— Я не знал, что она беременная. Я не хотел. Я хотел соскочить. Я хотел помочь Вам. Хотел, чтобы Вы помирились, но… Они угрожали моей невесте! Я не мог иначе.
Я склоняю голову к плечу. Рассматриваю щенка, которого когда-то вытащил с подвала, где проходили нелегальные бои. Рассматриваю мразь, которой дал второй шанс в этой жизни.
— Чего тебе не хватало, Глеб? — качаю головой. — Я дал тебе всё, в чём ты нуждался. Квартиру, деньги, работу.
— Простите. Молю, простите.
— Ты отвозил её домой в тот день. Видел, как плохо ей было. Видел… — сжимаю кулаки. — Неужели совесть не дрогнула?
Молчит. Я медленно выдыхаю из лёгких дым. Смотрю на щенка, который отводит взгляд и думаю о том, что моя
— Пошёл вон из моего дома, — я поднимаюсь с пола. — Если ты ещё раз попадёшься мне на глаза, я тебя убью.
Дважды говорить не приходится. Щенок срывается с пола и, не обращая внимания на простреленную ногу, сбегает. Я усмехаюсь. Кидаю взгляд на стол. Перед глазами тут же начинают мелькать картинки того, как я брал на нём Веронику.
Провожу ладонью по столешнице, а потом разом сметаю всё, что на ней стоит. Ярость рвётся наружу. Я крушу кухню, но боль продолжает рвать грудину.
Когда на кухне не остаётся ничего, что бы можно было сломать, выдыхаю. Замираю и смотрю на разбитые костяшки пальцев. Дышу надсадно, а затем направляюсь в комнату, чтобы переодеться. Я собираюсь вернуться в больницу к Веронике.
Знаю, что она снова попытается меня прогнать. Знаю, что ей нужно время, чтобы меня простить. Но я физически не могу быть далеко. Еду в больницу. Открываю дверь в палату и вижу, что моя женщина в палате не одна. Притворяю дверь, прислоняюсь спиной и слушаю её тихий голос.
Снова готов выть от безысходности. От ярости. От желания кого-то убить.
Она такая хрупкая. Нежная. И вся сука моя. От кончиков светлых волос, запах которых превращает меня в скулящего от восторга щенка, до кончиков пальцев на ногах. Когда она засыпает, я закрываю дверь и сажусь в кресло, расположенное напротив палаты, в которой Веру разместили.
Уехать домой, пока она здесь, не могу. Сижу в кресле всю ночь, не замечаю, как отрубаюсь. Просыпаюсь от того, что меня пинают по ноге. Распахиваю глаза и смотрю на разъярённую подружку Веры. Ирина сжимает кулаки, склоняется к моему лицу и выплёвывает с ненавистью:
— Пошёл отсюда! — веду бровью и ухмыляюсь. Она мне определённо нравится. Боевая женщина. — Ты глухой? Или отбитый? Уйди! Хватит издеваться над Вероникой. Хватит! Ты сполна натворил.
— Нет.
— Нет? Тебе недостаточно? Недостаточно того, что ты вышвырнул её из своей жизни, поверив фотографиям? Недостаточно того, что разыграл сцену перед всем отделением? Недостаточно того, что она ходила все два месяца, как приведение? Недостаточно того, что оттрахал её в туалете и оставил, как девку уличную? Недостаточно того, что она потеряла ребёнка?
— Нашего ребёнка, Ирина, — отвечаю спокойно, хотя каждое слово бьёт прямо в цель. — Я был неправ. Я искуплю свою вину.
— Искупишь? — рычит женщина. — Новые нервные клетки ей угробишь? Снова будешь её изводить до нервных срывов?
— Ирина, — поднимаюсь, нависаю над женщиной и вежливо улыбаюсь, — Вы, не сомневаюсь, хорошая подруга, но иногда не стоит лезть в чужие отношения. Мы взрослые люди, сами разберёмся.
— Ника слишком чувствительный человек! Вы её просто морально задавите. Оставьте её в покое. Дайте ей спокойно жить.