Туманность Ориона
Шрифт:
«Откуда пришли вы, чтобы сломать нашу жизнь, превратить в прах все, до чего смогли дотянуться, возвести мертвые, бессмысленные города на пепелище тех мест, где десятки поколений процветал мой народ? Какой смысл в ваших сущностях?»
Сколько раз она задавала себе этот вопрос, но ответа не было. Его не знал никто из живущих.
«Живущих»… Это слово наполнило ее душу горечью. «Сколько нас осталось? — думала она, напряженно наблюдая за Фагами. — Десять тысяч? Меньше?»
Храмы были разрушены, а те, что уцелели, пугали своей пустотой.
Не раздавался больше смех пробудившихся
Жить стало страшно и неуютно…
Старуха пошевелилась, откинула с глаз капюшон, мешающий посмотреть на небо, и утренним лучам пронзительно-голубого солнца открылось ее обветренное, испещренное морщинами лицо.
Когда-то она, несомненно, была очень красива, но время, неумолимое время наложило неизгладимый отпечаток на ее нынешний облик. Голубые глаза стали тусклыми, водянистыми, бархатистая кожа потемнела и сморщилась, темные волосы больше не сбегали к плечам упругими шелковистыми волнами — они поседели и стали похожи на космы…
Самое время, чтобы отдать последний долг тем, кого любишь…
Она посмотрела на небо, разглядела в его пронзительной лазури тусклый красноватый шар газового гиганта, ночной блеск которого уже затмил восход яркой, горячечно-голубой звезды, и ее губы прошептали:
— Помоги нам…
Горше всего было осознавать, что перед Фагами им не выстоять. Когда под их уничтожающей поступью падет последний храм, последний человеческий оплот, то все они перейдут в иную ипостась своего бытия — страшную и противоестественную, дав начало новым тысячам Фагов…
Она не ведала, как происходит страшное таинство превращения, но твердо знала: за той чертой, когда ее мозгом овладеет Фаг, уже не будет ничего, кроме чуждой черной воли. Если бы люди могли сохранить свое сознание там, в чреве механических существ, то разве топтали бы они свою землю, разрушали бы все, чем дорожили, что любили прежде?
Конечно же, нет!..
Стать Фагом — значит умереть.
Окончательно и бесповоротно, без права и надежды на реинкарнацию, ибо внутри Фага оставался жить мозг, но погибала душа.
Знать бы, чьи вы исчадия, кто породил вас, какая лютая злоба пустила гулять по беззащитным просторам?
Нет ответа… Молчит прибой, лениво, равнодушно облизывая пляж, курчавится, тает под лучами солнца утренний туман, ползут прозрачные белесые полосы, оседая капельками утренней росы, но не на траве, а на этой жуткой броне…
Молчит и Он, владыка их душ, и непонятно, не то обещает помощь, не то сам втайне надеется на нее.
Задумавшись, она едва не пропустила момент, когда два десятка Фагов, лениво ползавших по влажному песку пляжа, начали то, ради чего, собственно, и переправились накануне через узкий, разделяющий два континента пролив.
Они выстроились в шеренгу, по два, и двинулись вперед, наступая на тот холм, где среди спутанных зарослей колючего кустарника притаилась наблюдавшая за ними старуха.
Вадим ровным счетом ничего не понимал в разыгрывающейся на его глазах сцене.
Местное светило взошло
…Через некоторое время зародившийся ветерок постепенно растащил перистые полосы тумана, и глазам Полуэктова открылась странная картина: два десятка темных, практически черных механизмов копошились во влажном песке отлогого пляжа, переползая с места на место и оставляя за собой глубокие цепочки следов.
Рассмотрев их в электронный бинокль, Вадим понял, что механизмы имеют очень мало общего с тем существом, которое преследовало его на борту «Альфы». Их конструкция оказалась совершенно иной, конечности были жесткими, сочлененными шарнирным суставом, механизмы приводов не обвивали их снаружи, а прятались внутри.
Прошло пять минут, затем десять, полчаса…
Наконец минул час с того момента, как он обнаружил присутствие по соседству загадочных механизмов, и за это время никто не вылез изнутри машин, не вышел поразмять ноги или, на худой конец, просто справить нужду. Значит, автоматы были беспилотными…
Наконец, когда туман совершенно растворился в потеплевшем воздухе, в поведении машин обозначилась некоторая разумная система. Они прекратили свое бессмысленное ползание по песку и выстроились попарно, образовав двойную цепь.
Перегруппировавшись таким образом, два десятка насекомоподобных механизмов, похожих на черных механических ос, медленно, неторопливо, пожирая метр за метром, поползли в сторону ближайшей к ним поросшей кустарником прибрежной возвышенности.
Полуэктов не шелохнулся, продолжая наблюдать.
Первые события развернулись на той границе, где из-под песка начинала пробиваться чахлая трава.
Внимание Вадима привлекло туманное облако, которое было выброшено одной из машин и разлетелось в виде мощной веерной струи. Вещество, под давлением бьющее из распылителя, повисло над почвой, заклубилось, приняв вид нездорового, желто-коричневого сгустка, потом начало медленно оседать вниз.
Когда туман рассеялся, Вадим направил бинокль на обработанный таким образом участок и понял — он только что стал свидетелем полного уничтожения всей органики.
Вместо желто-коричневой мути в воздухе витал какой-то пепел, приподнятый шаловливым утренним ветерком… Всю растительность словно бы слизнуло, оставив лишь голый, припорошенный прахом песок.
Снедаемый недобрыми предчувствиями, Вадим перевел бинокль к возвышенности, на вершине которой пряталась старая женщина.
В фокус прибора попало ее лицо — напряженное, бледное, с искаженными ненавистью чертами. Автоматы уже подобрались к самому подножию скрывавшего ее холма, и старуха привстала, заломив руки в непонятном жесте, словно хотела поправить растрепанные, выбившиеся из-под глубокого капюшона волосы.