Тропами ада

Павельчик Людвиг

Ну, я отвлеклась. Так вот, еще в двадцать первом году или около того Рауфф, изумив всех, возобновил субботние оргии, выдуманные когда-то его второй покойницей-женой и саркастически именуемые "вечерами танцев". Никто не ожидал от него такой выходки, полагая, что после того, как череда этих балов столь трагически оборвалась, ему даже вспомнить об этом было бы тяжело и, уж во всяком случае, он никогда не придет к мысли вновь учредить нечто подобное. Тем не менее, танцевальные вечера возобновились и даже некоторые из принявших участие в той, последней учиненной его покойницей-женой, оргии, оклемавшись от унижения, были непрочь вернуться хотя бы ненадолго в прошлое. Поначалу, правда, эти ночные встречи имели вполне невинный и даже благопристойный вид, постепенно набирая обороты и лишь году к двадцать пятому достигнув

своего апогея, чему, если верить преданиям, немало способствовали сам распоясавшийся с годами хозяин и муж его старшей дочери, Роберт, находивший тогда горячий отклик в сердцах окрестных, падких до свежей плоти, красавиц. Но как раз примерно в тот год его неудержимой "бойцовской" карьере был положен конец, и рукой, несомненно, гораздо более властной, нежели не пользующиеся в стенах дома популярностью носители морально-нравственных норм, а именно – повзрослевшей Патрицией, прибравшей зятя к рукам со всеми потрохами.

По округе пронесся шепот, что эта двенадцатилетняя "волчица в человеческом обличье" даст фору любой опытной взрослой шлюхе, и не только интеллектуально, что сомнений не вызывало, но и внешне. А железная воля и непревзойденное, древнее коварство, дополняя вышеназванные качества, не допускают даже мысли о каком бы то ни было соперничестве. Ей завидовали и ее боялись. Ею восхищались и ее проклянали. Она жила свою жизнь так, как хотела, что могли себе позволить очень немногие, и упивалась каждым ее мгновением, каждой своей победой над беззащитными перед ее лютой рассчетливостью людьми и каждой секундой чужой боли, доставлять которую было, несомненно, одним из ее любимых времяпрепровождений.

Ее собственные козни ничуть не уступали подлостям ее излюбленного божества Локи, а конечная их цель была известна только ей самой, если таковая вообще существовала. Но, несмотря на всю ее репутацию, по меньшей мере три человека все же искренне любили ее – беззаветно преданный ей Роберт Линхоф, души не чаявший в дочери Рауфф и… Гудрун Арсани, числившаяся единственной подругой Патриции и являвшаяся, по сути, единственной ниточкой, ведущей от людей к разуму этой взбалмошной девицы. Порой Патриция все же прислушивалась к доводам подруги и Гудрун искренне полагала, что именно благодаря ей многим людям удалось избежать неприятностей, казавшихся неминуемыми. Моя, тогда еще молодая, бабка знала многие тайны юной дочки Рауффа, ревниво оберегаемые впоследствие ими обеими, и именно ей поверяла свои.

Так, в двадцать восьмом году, Патриция первой, раньше отца и матери Гудрун, была посвящена в намерения подруги выйти замуж за Криса Тапера, сына жившего немного ниже по реке фермера, к сожалению, того самого, который без малого пятнадцать лет назад был уличен Рауффом в некотором злоупотреблении, так скажем, гостеприимством его дома. Патрицию же, к тому времени давно знавшую от отца подробности той истории, это совпадение лишь позабавило, что, конечно же, окончательно успокоило в немалой степени зависящую от ее мнения подругу. Когда хотела, Патриция Рауфф могла быть очень милой и даже нежной, что, в конечном счете, и импонировало Гудрун, считавшей, что именно забота и отзывчивость – истинное лицо ее подруги, а окружающие просто не могут этого разглядеть, зашоренные предрассудками.

Молодая Арсани, конечно же, была несколько обеспокоена не совсем, с ее точки зрения, нормальными отношениями подруги с зятем, явно не сулившими никакой перспективы и могущими со временем стать даже опасными. Но, когда она попробовала издалека подойти к этой теме в разговоре с Патрицией, та, мгновенно распознав неуклюже завуалированную суть, засмеялась и попросила ее не тревожиться, ибо все ясно и предопределено, а именно то, что тандем Патриция-Роберт создан давно и навеки и ничто не в состоянии разрушить его, даже смерть. Гудрун лишь вздохнула, охваченная недобрым предчувствием.

Через год после свадьбы, как полагается в приличных семьях, у Криса и Гудрун родился сын – светловолосый, похожий на отца малыш, в мгновение ока сделавший гордых родителей еще более счастливыми. Это была на редкость дружная семья, основанная на взаимном уважении и истинном, неподдельном чувстве, только крепнущем со временем. Гудрун души не чаяла в муже и Крис ценил в супруге женственность и ласку, с лихвой компенсирующие некоторый недостаток яркости в ее облике.

Будучи в душе

немного художником, муж охотно делился с Гудрун своим видением мира и его словесные описания самых обычных природных явлений были чрезвычайно живописны и полны красок, что, конечно же, импонировало тогда еще юной Арсани, единственным увлечением которой была живопись.

Своими же переживаниями и маленькими секретами молодая мать по-прежнему делилась с любимой подругой Патрицией, ибо бывают вещи, не предназначенные для мужских ушей, даже и самых родных.

Малыш рос, муж неустанно дарил ласку и внимание и обе прародительские пары, Тапер и Арсани, умильно радовались, глядя на казавшееся безоблачным счастье своих детей. Царившая в молодой семье идиллия, казалось, изменила и Патрицию в лучшую сторону, причем, если к подруге она всегда относилась с нежностью и внешней заботой, то и к другим людям она теперь была более предупредительной и готовой к сочувствию. Даже отец Криса, поначалу смущавшийся и начинавший смахивать с одежды несуществующие соринки в ее присутствии, становился все более общительным и открытым, видя, что никакого негатива по отношению к нему в поведении девушки нет, напротив – Патриция дурачилась и весело подмигивала старому фермеру, убедившись предварительно, что его пребывающая в неведении относительно некоторых, ушедших в прошлое, моментов жизни мужа дама не сможет запеленговать эту выходку. И старый Тапер был благодарен юной Рауфф за эту тактичность.

Время шло, в деревне игрались свадьбы и рождались дети. Так, обрели свое семейное счастье бывшие подруги Гудрун по детским играм, превратившись из вертлявых, ищущих приключений девчонок в степенных дам, как-то сразу, в большинстве своем, осознавших изменение своей общественной роли и готовящихся образовать в будущем костяк "деревенских тетушек", сменив на посту нынешнюю плеяду не скупящихся на нравоучения и порицания сплетниц. Даже дочь мясника Мария, презрев все пересуды в свой адрес, вызванные – чего греха таить – ее весьма вольными представлениями о накоплении жизненного опыта, устроила свою судьбу подобающим образом, причем едва ли не лучше всех – ее избранником оказался некий коммерсант из города, совсем недавно унаследовавший от одного из родственников весьма неслабый капитал и знавший, как найти ему применение. Разумеется, в деревне жених, а вскоре муж Марии появлялся очень нечасто, что его благоверной, щадящей чувства супруга и оберегающей его уши от "клеветы" ее бывших земляков – сельских жителей, было на руку, как и ее собственный, совершенно логичный, переезд в город. Правда, завести детей у молодой пары как-то не получалось, во многом, пожалуй, благодаря некоторым деревенским "искуссницам", в свое время помогавшим "бедной девушке" в трудных ситуациях, да, видать, не очень ловко.

Лихие наездницы в прошлом – Амалия и Литиция – чье мастерство в седле почти не уступало оному Патриции, также без жалости поменяли пышущих жаром и пахнущих пОтом жеребцов на таких же, но несколько меньшего размера и чуть большего образования, гордо прошествовав на венчание в местную церковь и сразу после этого несколько распустившись в талии, но обретя вожделенный "домашний вид". Да и совместное времяпрепровождение подруг резко изменилось в своей структуре – на смену сумасшедшим гонкам по округе да девичьим визгам, прорезающим тишину ночи, пришли чинные посиделки за субботним или воскресным чаем и неспешные прогулки в лодке до самой фермы Тапера, или пешком, по знакомым с детства лесным тропинкам.

Так, до самого 1830 года ничего интересного и заслуживающего внимания не происходило, если не считать, что связь Роберта Линхофа и семнадцатилетней тогда Патрицией Рауфф перешла все мыслимые границы приличия и, как это всегда бывает, оставалась тайной лишь для супруги вышеозначенного молодого человека. То есть Ангелики. По крайней мере, так думали все, глядя на ее все растущую апатию старшей дочери Рауффа и ее абсолютную незаинтересованность окружающим. Лишь на пару часов в день, да и то при безупречно хорошей погоде, показывалась Ангелика в саду с книгой, спеша при появлении малейших признаков грядущей непогоды вновь скрыться в доме, внутри которого она, избрав жизнь затворницы, почти не покидала своей, теперь отдельной от мужа, комнаты, спускаясь вниз лишь с целью отобедать, да и то через раз. Ужинать Ангелика отказывалась постоянно, довольствуясь парой яблок или орехами.