Тропами ада
Шрифт:
Это решило дело. Патриции Рауфф в эти дни не было в деревне – она была в городской поездке, где ее ждали неотложные дела, как она доложила перед отъездом подруге. Но об этом потрясенная переживаниями Гудрун вспомнила лишь несколькими часами позже, когда дикое шокирующее прозрение буквально скомкало ее душу.
В очередной раз сурово настроенная толпа крестьян дружно направилась к серому дому у реки, полная решимости и на сей раз восстановить справедливость. Правда, перспектива учинить расправу над девятнадцатилетней девчонкой многим пришлась не по душе, ибо, как было справедливо указано, времена инквизиции давно остались в прошлом и излишние зверства никого не привлекали, но разобраться в ситуации и выяснить, что же сталось с молодым Тапером, желали все без исключения. Решено было пыли и грома не поднимать, но исследовать территорию на предмет наличия каких-либо улик.
Дальше
Взрыхленная земля импровизированной могилы так и осталась бы незамеченной, скрытая от любопытных взоров разросшимся кустарником, если бы одному из пришедших не вздумалось отойти в сторону с целью решить какую-то маленькую физиологическую проблему. Лишь тогда, привлеченные его криком, люди бросились к забору и в мгновение ока разворотили землю и страшную тайну Патриции Кристианы Рауфф. Резкий запах ударил в нос собравшимся, и наиболее слабые из них немедленно оповестили товарищей о содержимом их желудков. Более всего "пострадало", безусловно, тело городского коммерсанта, пролежавшего здесь больше года, и со всей достоверностью опознать его смогла впоследствии лишь Мария, к своему счастью не присутствовавшая при "эксгумации", но отлично помнившая, во что был одет ее супруг при расставании, ибо сама собирала его в дорогу. Опознать остальных также особого труда не представляло, и страшная картина произошедшего встала перед жителями деревни со всей ясностью, хотя изумления не прекращались еще долго. Оно и понятно – о диком нраве Патриции, унаследовавшей его от своих ныне покойных родителей, знали, безусловно, все и посему относились к девушке с опаской, как я уже упоминала. Но представить, что девятнадцатилетняя девчонка, пусть и столь странная и непредсказуемая, как Патриция, обдуманно и расчетливо расправиться с четырьмя взрослыми мужчинами, после чего просто-напросто зароет их, как собак, у самого своего дома, не мало не смущаясь близким соседством с трупами своих жертв и будет вести себя при этом как ни в чем не бывало и продолжать играть в дружбу с их вдовами, мог не каждый.
Странно было и то, что ни собаки, ни дикие звери, обитающие в лесу по соседству, не разрыли яму и не вынесли секрет черно-серого камня на свет Божий, хотя, если вспомнить, что даже глупые птицы избегали воздушного пространства дома и прилегающих территорий, то ничего удивительного в этом не было.
Для того же, чтобы определить причину, приведшую четверых бедняг в логово монстра, где им суждено было остаться навеки, не требовалось особенной проницательности и заключения врача – известные приметы недвусмысленно указывали на то, что по крайней мере изрядную порцию чувственных наслаждений перед тем, как их горла намертво пережала удавка, затянутая руками их роковой страсти, убиенные получили, а на спине Криса Тапера даже были ясно различимы багровые царапины с запекшейся по краям кровью, что свидетельствовало о том, что и он не остался в долгу во время этого праздника похоти, что, впрочем, вряд ли могло служить утешением Гудрун.
Первым и весьма понятным желением людей было все же, отбросив напускную гуманность, разорвать последнюю обитательницу серого дома у реки, ставшего местным проклятием и тем самым избавить мир от этого исчадия ада, пока она, чего доброго, не принесла потомства и вместе с оным новых бед в дома и сердца отчаявшихся местных жителей. И приговор толпы был бы, безусловно, приведен в исполнение, если бы не отсутствие объекта четвертования в пределах своих владений, о чем, вспомнив, поведала присутствующим находящаяся в полном трансе Гудрун Тапер. Обойдя дом, проверив входные двери и убедившись в правоте новоиспеченной вдовы, при взгляде на которую в голове просто мутилось от сострадания и бессильной ярости, было решено за неимением иного выхода отступить и заняться делами куда более неотложными, а именно подготовкой погребения обнаруженных тел, которое по понятным причинам должно было состояться как можно скорее.
Во все последующие дни деревня кишела народом – всевозможные ведомства и чиновники всех мастей буквально наводнили улицы, создавая видимость серьезного расследования и чертыхаясь по поводу необходимости провести несколько дней жизни в этом забытом Богом месте, о существовании которого они еще вчера слабо помнили, а многие так и вовсе не подозревали. Перспектива ночевать в гостинице, являвшейся также постоянной резиденцией насекомых всемозможных сортов и окрестных
Но все это прошло мимо Гудрун. Она, потрясенная и опустошенная, была не в силах следить за происходящим и каким-то образом повлиять на ход дела. Ее годами выстраиваемое счастье, которое она лелеяла и оберегала, как собственного, оставшегося теперь сиротой, ребенка, исчезло в одночасье. Смерть мужа была невыносимой уже сама по себе, а то обстоятельство, что нашел он ее от руки ее любимой подруги и, что еще ужаснее, в тот момент, когда абсолютно бесстыдно предавал и ее, Гудрун, и ее беззаветную к нему любовь, добавляло несказанной горечи разбитому сердцу в одночасье постаревшей художницы, выжигая, словно кислотой, все то теплое и хорошее, что хранилось в нем. Гудрун была в полной уверенности, что жизнь ее на этом окончилась, испарилась, не оставив ни крупицы, ни горстки пепла, ни даже едва заметной черточки радости и надежды на холсте ее судьбы, отныне матово-сером и крайне непривлекательном. Не щадя никого и ничего, глумясь и издеваясь над человеческими чувствами и самым святым, отвратительный монстр в оболочке красавицы, для которого столько лет были настежь распахнуты врата ее души, лишил ее самого дорогого и, без сомнения, убил и в ней человека, превратив ее в нечто себе подобное, мерзкое и бездушное.
В полной прострации присутствовала Гудрун на похоронах мужа, все происходящее проплывало перед ее взором, словно в мутном черно-белом сне, где налицо множество посторонних деталей и кажущихся незнакомыми лиц, где все перемешано в сером мешке несуразности и тебя уж точно не касается. Потом она долго шла под дождем, начавшемся накануне и обещавшем затянуться на дни, если не на недели, что было привычно для здешних мест, и единственное, что осталось в ее памяти, были рвущие сердце рыдания Литиции и Амалии, так же, как и она, праздновавших в этот день свой траур и так же не представлявших еще себе своей дальнейшей жизни.
Каким-то чудом удалось Гудрун провалиться в тревожный недолгий сон, полный вскриков и хохота смерти, принявшей в нем обличье главного ужаса ее жизни – Патриции Кристианы Рауфф. Рядом были какие-то люди, кто-то подавал ей кружку с водой и постоянно поправлял на ее лбу влажно-липкое полотенце, утверждая, что у нее жар, да укрывал ее отвратительно шершавым пледом, который она постоянно норовила сбросить.
А утром она нашла на крыльце письмо. Оно было адресовано ей и пришло не по почте – ни марок, ни каких-либо почтовых пометок на нем не было. Должно быть, его просто принесли ночью и положили на крыльцо, в уверенности, что оно попадет в нужные руки, что и случилось. Почерк на конверте принадлежал Патриции, в чем прекрасно знающая его Гудрун сомневаться не могла.
С брезгливостью и отвращением вынула она сложенный вчетверо лист бумаги и, уйдя в одну из дальних комнат, принялась читать. Аккуратные буквы ложились одна к одной, образуя ровные строчки и повествуя о самом страшном. Патриция словно смотрела с листа, впиваясь ледяным взором в лицо Гудрун и как-будто ища в нем что-то – не то свидетельства страха, не то готовность к пониманию. Но, поскольку ни того, ни другого в Гудрун не осталось, черты бывшей подруги становились все более злобными и безумными, пока, наконец, не превратились в маску уродливого монстра. Все встало на свои места.
Старуха замолчала и, глядя в одну точку, задумалась о чем-то. Я, завороженный ее рассказом, ведомым почти литературно, совсем не думал о времени, хотя прошло уже, должно быть, несколько часов с той минуты, как я переступил порог этой комнаты.
Все встало на свои места не только в рассказе бабки Греты, приходящейся прямым потомком отчаянной и романтично-верной Гудрун – многие пробелы в моем знании также заполнились и свет, пролитый рассказчицей на события более чем полуторавековой давности, озарил и доселе темные уголки моего сознания, направив мои мысли на верную тропу и дав возможность дорисовать детали, которые обошло вниманием перо художника.