Тропами ада
Шрифт:
Время шло. Буря вокруг серого дома на берегу и его злосчастных обитателей стихла и жизнь потекла своим чередом. Что до упомянутых обитателей, то их число сократилось до одного, ибо, потеряв отца, сестру и зятя, Патриция отказалась также и от прислуги, заявив, что ей оная ни к чему и она вполне справляется сама. Раз в неделю или две приходили, правда, поденщицы, вызванные для уборки, да садовник время от времени заглядывал, чтобы поддерживать парк в надлежащем виде, впрочем же тишина, воцарившаяся в доме, ничем не нарушалась. Даже конюшня опустела и выглядела теперь угрюмой и заброшенной. Патриция получила несколько предложений продать усадьбу, но категорически отвергла их все, сказав, что ее имение НИКОГДА не перейдет в чужие руки. Вскоре бесплодные попытки переубедить хозяйку прекратились.
Сама Патриция Рауфф почти не покидала пределов своих владений и ограничила визиты в обоих
Гудрун же Тапер отметила про себя гораздо большее спокойствие подруги и ее возросшую скрытность. Если раньше она могла сказать, что знает или по крайней мере догадывается о содержании едва ли не половины мыслей и желаний Патриции, то теперь не могла быть уверенной даже в том, является ли та до сих пор ее подругой. Ей хотелось верить, что произошедшие в той изменения продиктованы раскаянием в содеянном и желанием будущей смиренной жизнью хотя бы частично искупить свое преступление.
Патриция довольствовалась малым – грубая пища и отсутствие шика, казалось, не волновали ее. Книги и прогулки по саду занимали ее дни и часто можно было видеть ее подолгу сидящей в раздумье все на том же черно-сером камне, вросшем в землю у самой реки, и отрешенно глядящей в темные воды – словно старость, грозящая ей еще очень нескоро, уже запустила свои щупальца в ее душу, и не осталось у нее никаких интересов в жизни, кроме воспоминаний о прошлом и подведения итогов достигнутому.
Порой она, сняв с шеи, подолгу рассматривала найденный когда-то ею на берегу реки золотой медальон, которым, как знала из откровений Патриции Гудрун, она очень дорожила. Раньше она говорила, лукаво улыбаясь, что этот "подарок" – залог бессмертия их с Робертом любви и "вечного единения", а однажды, расстрогавшись, даже открыла подруге тайну медальона, который вдруг со слабым щелчком раскрылся в ее тонких пальцах и показал Гудрун то, что хранил внутри – маленький портрет возлюбленного Патриции, выполненный с необыкновенным искусством и покрытый каким-то составом, призванным оберегать его от внешних воздействий. Роберт был на нем совершенно живой и смотрел вам в глаза пытливо и немного грустно. Художественная натура Гудрун не могла остаться равнодушной к столь поразительному творению и она долго и завороженно рассматривала медальон под гордым взором подруги.
Но это осталось в прошлом – теперь Патриция ни с кем не желала делиться своей скорбной памятью и раскрывала медальон лишь тогда, когда оставалась совсем одна и на просьбу Гудрун показать ей его еще раз лишь чуть качнула отрицательно головой.
Тема гибели супругов и последовавшего вскоре самоубийства отца вообще была табу в разговоре подруг, что, признаться, поначалу несколько уязвляло и расстраивало Гудрун, желавшую все же выведать несколько больше о подоплеке произошедшего и, в набожности своей, призвать-таки подругу к покаянию. Но этому не суждено было случиться – Патриция оставалась отшельником не только в своем образе жизни, но и в мыслях, предпочитая хранить свои чувства и надежды, если таковые имелись, внутри себя.
По мнению Гудрун, Патриция стала за прошедшее время еще красивей и как-то одухотворенней; весь ее облик был отмечен еще большей таинственностью, нежели ранее, словно горе и печаль – гениальные скульпторы – изваяли ее статую из гипса, а фея-память, не пожалев волшебной пудры грез, оживила ее.
Тем большей неожиданностью для всех жителей деревни, а в особенности для верной Гудрун, стало событие, последовавшее весной тридцать первого года, когда Патриция Кристиана Рауфф, презрев приличия и не выдержав даже положенного срока траура, возобновила субботние вечера танцев, проведение которых оба предыдущих раза обрывалось столь трагически.
Серый дом у реки был приведен в полный порядок и прежний шик вновь по-хозяйски вступил в залу и комнаты. Были осведомлены будущие участники действа и, несмотря на прогнозы Гудрун, полагающей, что люди отнесутся к идее с опаской и даже неприятием, приглашением почти никто не пренебрег, ибо в этой местности, в то время даже более чем сейчас отдаленной от цивилизации с ее возможностями, развлечений было слишком мало и жизнь текла слишком однообразно, чтобы отказываться от предлагающего развеяться мероприятия. Мало того, загадочность хозяйки дома, созданная ею самой и отчасти временем, возбуждала интерес, а ее поразительная красота, по слухам еще более кристальная чем прежде, призывала целые полчища окрестных ловеласов. К тому же, в обществе появилось и начало все
Первый вечер оказался особенно пышным, хотя и последующие поражали своим шиком, продуманностью программы и по-настоящему разгульным весельем. По общему мнению, вечера Патриции были гораздо более импозантными, чем устраиваемые когда-то ее отцом, хотя, наверное, определенная доля лести и желания потрафить в этих высказываниях все же имелась.
Своим присутствием почтили бал также многие так называемые "почетные гости", такие как городской коммерсант – муж Марии, старик Тапер и некоторые другие люди, на приезде которых Патриция прямо-таки настояла, используя все свое обаяние и силу убеждения, недостатка в которых у нее не было и противиться коим никто не мог. Разумеется, одна из главных ролей на празднике отводилась "дорогой подруге Гудрун", которая, будучи искренне обрадованной тем, что Патриция наконец обрела свой прежний задор, привела с собой еще несколько гостей, в частности, озорную товарку по прошлым детским играм Литицию и пару месяцев назад благополучно разрешившуюся от бремени Амалию, причем обеих – с мужьями, не пожелавшими отпускать жен в одиночестве, помятуя о прошлой репутации танцевальных вечеров Рауффа. Таким образом, все четыре подруги, включая Марию, получили отличную возможность видеться чаще, принимая во внимание то, что их мужья вскоре стали завсегдатаями проводимых Патрицией мероприятий, найдя их "увлекательными", а хозяйку "милой и остроумной", хотя и не так уж трудно было догадаться, в чем именно заключается для них особая прелесть субботнего бала.
И на самом деле, "девица Рауфф" всегда бывала необычайно оживлена и очень гостеприимна, сыпала шутками и развлекала гостей аллегориями. Она была истинной хозяйкой своих вечеров не только потому, что являлась их организатором, но и в силу своей поистине королевской величественности и непередаваемого словесно обаяния, сквозивших в каждом ее жесте, слове и взгляде. Неудивительно, что разгульные повесы, разом позабыв своих спутниц и оставив их на попечение престарелых резонеров, тупо и завороженно, высунув исходящие слюной языки, таскались за Патрицией по пятам, подобно стаду безмозглых овец, ведомых наглым бородатым козлом к какой-то неведомой цели. Однако той неизменно удавалось разряжать обстановку и избегать косых взглядов покинутых квочек, умело составляя пары и раздавая им ключи от комнат наверху. Родительская наука не прошла даром и лихие ухажеры неизменно предпочитали воробья в руке голубю на крыше. Одним словом, основная идея вечеров осталась неизменной.
Гудрун гордилась подругой. Гордилась ее красотой, ее шармом и интеллектом. Молодая художница не испытывала ни малейшей зависти и искренне желала Патриции обрести женское счастье, ибо свое собственное она почитала уже состоявшимся. В ее чистом неиспорченном сердце было более чем достаточно доброты и отзывчивости, чтобы простить любимой товарке все ее отрицательные, по мнению Гудрун, качества, так как сама она была далека от мысли, что состоит из одних достоинств. Доверие к юной Рауфф, взрощенное испытанной годами и сделанными признаниями дружбой было настолько прочным и незыблемым, настолько само собой разумеющимся, что никаких сомнений в открытости подруги и чистоте ее намерений у Гудрун не возникало. И даже застав однажды Патрицию и собственного мужа, стоящих, сплетясь в объятиях, в одном из многочисленных темных уголков второго этажа, ей легко удалось убедить себя в том, что происходящее – суть свидетельство дружеской симпатии между столь дорогими ей людьми и даже порадоваться крепнущей дружбе между домами.
Между тем, ближе к середине ночи, когда гости были уже достаточно опьянены алкоголем и собственными успехами на поприще блуда, чтобы замечать друг друга и делать далекоидущие выводы, черно-серый камень на берегу неизменно принимал на своей плоской, похожей на стол поверхности свою юную госпожу в сопровождении очередной добычи и добавлял в свою копилку впечатлений еще один пассаж ее яркого, но, увы, обреченного жизненного скерцо.
Но субботняя ночь проходит быстро, и после нее дом снова на целую неделю замирал, почти не проявляя признаков жизни и приобретая свой прежний угрюмый вид. Ставни почти на всех окнах были закрыты и лишь изредка можно было заметить слабый блуждающий огонек свечи в одной из комнат, выходящих в сторону деревни.