Тропами ада
Шрифт:
Тишина в доме и вокруг него стояла в эти дни необычайная. Не раздавалось обычного в хозяйстве сельских особняков конского ржания, стука топоров или перекрикивания работников. Даже птицы, коих множество в этих местах, казалось, избегали селиться в ветвях окружающих имение Рауфф деревьев, ибо что-то гнетущее носилось в пахнущем отчаянием воздухе и неведомое большинству людей шестое чувство подсказывало пернатым верное решение. Лишь иногда, да и то совершенно случайно, можно было услышать тихий, плачуще-осторожный скрип калитки в высоких центральных воротах, пропускающей какого-то ночного гостя, да еще ласковый смех, перемежающийся с напевным речитативом, порой слышался то из окон мансарды, то с берега.
Эти скудные сведения приносили певцы серенад, пару-тройку раз решавшиеся пытать молодецкого счастья под окнами хозяйки серого дома. Но возвратились они все унылыми и нерадостными, а в рассказах своих явно
Но неизменно приходила новая суббота и окна дома озарялись светом сотен свечей, вновь лились потоки задорной музыки и верные гости, пораньше окончившие дела, спешили приложиться к ручке грациозной хозяйки вечера, засвидетельствовав ей свое почтение и непреходящую восторженность.
Однажды, где-то в конце лета, Мария с мужем не появились на вечере. Обычно, приезжая из города за несколько часов до того, как нужно было выходить, они останавливались в доме Гудрун или Литиции, где могли немного передохнуть с дороги и привести себя в порядок, так как путь отнимал несколько часов и рыжая пыль, взбитая лошадиными копытами и колесами экипажа, успевала въесться во все складки одежды. Иногда они приезжали в пятницу и проводили ночь в доме одной из подруг, где всегда могли рассчитывать на радушный прием.
В этот же раз ни в субботу, ни накануне они не появились и, когда до назначенного Патрицией времени оставалось не более получаса, стало ясно, что ждать дольше не имеет смысла. Амалия, правда, успокоила начавших было волноваться подруг, предположив, что дела заставили городского коммерсанта изменить намеченные планы, а Мария, до смерти боявшаяся теперь дать повод пересудам, не рискнула без мужа отправиться в столь злачное место, в чем была, собственно, абсолютно права. На том и порешив, все три оставшиеся пары чинно отправились в серый дом у реки, дабы принять посильное участие в единственном проводимом в этих местах развлекательном мероприятии.
Патриция была, к слову сказать, заметно огорчена, узнав, что городские друзья пренебрегли, по ее выражению, гостеприимностью ее жилища, но тоже пришла к выводу, что работа есть работа и сетовать на нерадивость отдельных приглашенных не стоит. На этом инцидент был исчерпан, и произошедшее за своей несущественностью кануло бы в лету, если бы через два дня, в понедельник, внезапно примчавшаяся Мария взволнованно не сообщила, что ее муж, отбыв по делам еще в прошлую среду и обещав вернуться на следующий же день, до сих пор не объявился и не дал о себе знать ни скупой строчкой письма, ни весточкой через партнеров или знакомых. Кстати сказать, те люди, на встречу с которыми он якобы собирался, ни о чем таком не имели ни малейшего понятия, будучи изрядно удивлены сообщенной им Марией новостью. Предпринятые поиски ничего не дали и, несмотря на все усилия друзей и знакомых, место нахождения мужа оставалось Марии неизвестным. Не слышали ли Амалия, Литиция и Гудрун чего-нибудь, способного навести истерзанную тревогой одиночества жену на след пропажи? Узнав же, что супруг во время своего странного коммерческого вояжа, истинные цели которого он почему-то предпочел скрыть, в деревне не объявлялся, Мария совсем поникла и, рискуя впасть в истерику, раскачивалась из стороны в сторону, сидя на вовремя подставленном ей одной из подруг стуле.
Услышав от Гудрун повествование о случившемся, Патриция лишь пожала плечами, для порядка посукрушавшись, правда, что ее субботнее общество утратило один из бриллиантов, выпавший из него, словно из диадемы небрежной невесты и закатившийся в половую щель. Отстраненная аллегория подруги слегка покоробила чувствительную и сентиментальную Гудрун, но, по большому счету, от молодой Рауфф трудно было ожидать какого-то особенного сочувствия чужой беде, которым не грешили ни отец ее, ни мать.
Спустя некоторое время беспокойство улеглось, оставив, впрочем, Марию в несколько подвешенном состоянии, на которое обрекал ее новый статус вдовы-не вдовы и жены-не жены. Она практически перестала выходить из своего городского дома, ставшего для нее отныне тюрьмой и, уж во всяком случае, прекратила посещать танцевальные вечера в доме Рауфф, чего требовало если не ее внутреннее состояние, то, по крайней мере, общественное мнение, хотя сама она и считала его ханжеским. Ее одиночество лишь время от времени нарушалось верными подругами да родственниками мужа, постепенно перенявшими все дела пропавшего коммерсанта, поскольку она сама ничего в этом не смыслила, получив "образование" в университетах несколько иного рода… Но, как законная супруга она, само собой, не могла быть потеснена в правах, а посему бедность и забвение ей не грозили, что уже само по себе не так уж и мало.
Однако, с исчезновением городского коммерсанта,
В лоске и пьяном веселье, сопровождающих эти оргии, внешне остающиеся, тем не менее, вполне респектабельными, мелкие события и переживания попросту тонули, не оставляя ни кругов, ни ряби на поверхности сытого довольства жизнью. Одним из таких событий стало исчезновение супруга Амалии в начале декабря, выдавшегося на удивление теплым и приветливым. Молодой человек отправился навестить приболевшего родственника, жившего милях в девяноста от деревни, обещав вернуться не позднее, чем через десять-двенадцать дней, и "не появился более на пороге, обрекая свою благоверную на долгое безрадостное существование в холодных объятиях одиночества". Это цитата из Патриции Рауфф, отреагировавшей на известие о его пропаже именно такими словами, не без толики высокопарного издевательства. Впрочем, она тут же извинилась перед Гудрун, в присутствии которой произнесла все это, сославшись на переутомление и пообещала "исправиться", чем вновь успокоила свою наивную товарку. Между тем прошел слух, что мужа Амалии видели подъезжающим к деревне как раз в тот день, когда он и должен был вернуться по рассчетам жены. Куда же он "провалился" после этого, оставалось загадкой.
Благоверный Литиции исчез в мае 1832-го, отправившись пройтись с ружьем и обещав вернуться к ужину. Ужин остыл и был выброшен, ибо никто к нему так и не притронулся, предчувствуя недоброе, что и не замедлило произойти. Так же как и в первых двух случаях, поиски ничего не дали, а в команде можно-сказать-вдов стало на одного члена больше. Патриция предложила выдавать туда членские билеты, как в элитный клуб, но, натолкнувшись на укоризненный взгляд Гудрун, расхохоталась и сказала, что пошутила.
Правда же лежала на поверхности и, если жители деревни могли ее и не заметить, то Гудрун, вхожая в святая святых юной Рауфф и знавшая поверенную ей отцом подруги тайну просто обязана была постичь истину, пусть и с запозданием. Это позволило бы ей, по меньшей мере, спасти собственную семью. Но, находясь в самом круговороте событий и, плюс ко всему, по-настоящему очарованная своей сильной, умной и невыносимо красивой подругой, молодая художница была не в состоянии разглядеть того, что творилось у нее перед глазами, которые были слепы, словно у рожденного от страдающей гонореей матери младенца. Дьявол же, напялив юбку и надев маску красавицы, откровенно глумился и над ней, и над ситуацией, и над всем миром. Трудно сказать, что творилось в черной душе Патриции Рауфф, отравленной гонором и истерзанной горем, что побудило ее превратиться из человека в монстра, не чувствующего жалости и утратившего остатки гуманности. Но свершилось то, что свершилось – истории этой было суждено стать сагой, с оглядкой передаваемой из уст в уста и обреченной существовать в вечности.
Проснувшись теплой сентябрьской ночью от жажды, Гудрун не обнаружила рядом мужа. Полагая, что тот просто вышел по нужде, она не обеспокоилась и, напившись воды, постаралась уснуть снова, невольно прислушиваясь в ожидании его возвращения. Но, когда Тапер не появился и через полчаса, Гудрун начала волноваться. От сна не осталось и следа, а волнение постепенно перешло в панику, ибо, в свете событий последнего времени, никто не мог быть спокоен за своих близких.
И снова поиски не дали бы ничего, если бы не одно обстоятельство, открывшееся несколькими днями позже. Одна из служанок деревенского кабака, та самая, что когда-то, вызванная прислуживать гостям, застала юную Патрицию в объятиях Роберта Линхофа на камне у реки и была до смерти испугана ее угрозами, провела ту роковую ночь также за пределами дома, согласившись на предложение своего жениха прокатиться в лодке по ночной реке. Опуская романтические подробности поездки, служанка поведала, что, несколько десятков метров недоезжая принадлежащего Рауфф участка берега, она вдруг услышала голоса и смех, доносящиеся предположительно со стороны черно-серого камня, среди которых она опознала голос Патриции, спутать который с любым другим было крайне сложно, и молодого Тапера, явно вторящего ведущей первую партию хозяйке дома. Слов девушка не разобрала но, помятуя о своем прошлом опыте общения с молодой Рауфф, принудила жениха развернуть лодку, дабы избежать еще одной встречи с вызывающей в ней ужас особой. Причем сам жених, вынужденный незапланированно выгребать против течения в угоду своей возлюбленной, подтвердил наличие голосов на берегу, пренадлежности которых он, правда, не разобрал.